Ключ от этой двери

– Хочешь спать?

Он помотал головой, но Аяна прижала его поближе к себе и, гладя по голове и спинке, начала петь колыбельную, ту, которую ей напел Верделл, и глаза Кимата понемногу становились всё более сонными, он зевал, и колыбельная несла его на волнах, обещая возвращение весны, а за ней была другая, про реку, столетиями обкатывающую валуны крутых порогов, и ещё одна, про красные ягоды, падающие в белый снег, и неловких толстых сизых птиц с хохолком и жёлтым кончиком хвоста, которые неосторожно роняют их с ветвей.

24. И это ты называешь "мыть руки"?

Дверь тихонько приотворилась.

– Аяна, там к тебе пришли, – негромко сказала Иллира.

Аяна удивлённо села, спуская ноги с кровати и оглядываясь на спящего Кимата.

– Кто?

– Молодые люди, – сказала Иллира с улыбкой. – Немного стеснительные.

Аяна накинула камзол и заинтересованно вышла на кухню.

– О, Анвер, ты побрился? – спросил Бертеле, высовывая язык в дырку от выпавшего клыка.

– И вам добрый вечер, севас, – улыбнулась Аяна.

– Да. Ничего, у меня очень быстро отрастает борода.

– Мы пришли... Мы хотели спросить, это правда? То, что ты обещал? – спросил робко Сэмилл, прищурив один глаз и ковыряя ноготь. – Что ты... бесплатно...

– Можешь научить писать и читать, – решительно продолжил его мысль Бертеле. – Это правда?

Аяна с улыбкой оглянулась на Иллиру, и та развела руками.

– Тебе, наверное, потребуется стол, – сказала она. – И грифель. Ох, Анвер, с тобой не соскучишься.

Аяна смотрела на двух вихрастых мальчишек, робко стоящих плечом к плечу, на их недоверчивые лица, и почему-то чувствовала себя так, как, наверное, чувствовала себя кирья Эрке Гелиэр, снимая туфельки с ног и шагая впервые в своей жизни по обкатанной морем гальке в бодрые, упругие волны одного маленького залива, принадлежавшего огромному, вольному, широкому и прекрасному морю.

 

Кимат спал, положив одну руку на грудь и откинув вторую в сторону, и рядом спал Конда, в такой же позе, с таким же выражением лица.

Аяна застыла на пороге, опуская два листа бумаги, исписанные неловкими буквами, исчерканные помарками, измятые в небольшой драке, которая случилась в конце, когда Бертеле, нахмурившись, сказал, что у него буквы выходят красивее, чем у Сэмилла, потому что Аяна похвалила того за усердие.

Она стояла и смотрела на Конду и на их сына, и сердце заходилось от нежности, а в носу слегка щипало.