Вернувшийся

— Зовут как? — спросила хозяйка, не глядя на женщину. Гостья ее будто не интересовала. Да и поздний час не смущал. Привыкла? В этот дом по утрам не ходят, это не храм.

А голос низкий, грудной, глубокий. Как хорошо, что она запряталась здесь, от всех подальше. Погибель ведь, а не девица!

Отринутой Пантеоном полагалось быть несчастной, подбитой, убогой. Из глаз должен пропасть свет, слезы должны вымыть их цвет, из позвонков исчезнуть стать и гордость, а из рук и ног сила. Она должна походить на куклу, которую истерзала в зубах бешеная собака.

А эта… эта цвела весенней розой и сияла утренней росой! Молода, красива, ладна, крепка, сильна. Точно вишня, вобравшая в себя свет и тепло солнца. Косы черны да гладки, стелились по плечам и спине тугими змеями. Кожа чиста и смугла. Глаза остры. Зубы белы.

Зависть брала.

Это таково ее наказание за страшный проступок? Аль боги не так уж и гневались на нее, раз до сих пор так хороша?

— Машани, — представилась пришедшая, отринув мысли. Глупости все это, она здесь ради дочери.

Просто… несправедливо.

Женщина краем глаза взглянула на себя в зеркало, что висело на противоположной стороне. В ней и доли такой красоты не было, а она верна Пантеону, своему мужу и семье.

— Что хочешь для девочки, Машани? — спросила хозяйка дома, оправляя край полотенца подле себя.

Пришедшая заерзала на своем месте, теперь холодок пробежал по спине. Откуда знает? Догадалась? Слухи дошли? Мысли читает?

Неугодная усмехнулась одними губами. У той, что сидела напротив, все по глазам и лбу читалось.

— Вылечить ее хочу, — заговорила гостья торопливо, резко. — Нужна талалатка на отвар, да не достать ее нигде, а дочь… нельзя дитя и дальше мучить.

Хозяйка дома слушала внимательно, но в глаза по-прежнему не смотрела.

— Знаешь, как готовить отвар? — в тоне неугодной призраком промелькнула насмешка, но точно не определить.

Что за девица! Речи все так же горделивы. Говорят, всегда странной была, но тогда она обитала в храме, возле алтарей, служила богам, людские умы не тревожила, судеб смертных не касалась.

Теперь же такое творит! Творит и считает себя… кем-то!

— Знаю, — бросила пришедшая быстро. Сомнения заползли в ее мысли, она даже назад обернулась. Еще не поздно обратно ступить. Уйдет и забудет, осенит себя знаменьем Пантеона, мужу обо всем поведает как на духу, они вдвоем сходят в храм и…

— Хорошо, талалатку достать несложно, — произнесла неугодная плавно и легко, двигая свечи на столе в только ей известном порядке.