Пересвет

Купцы и бояре, разбогатевшие на торговле с Генуей, шептали, что им и Москвы хватит, главное, что деньги рекой льются, а Мамай за них постоит, ведь и ему генуэзцы немало золота приносят. А Сергий из Троицы, Герасим с Коломны и хитроумный болгарин Киприан, ставший митрополитом всея Руси, уговаривали отбросить ордынцев и заняться сбором земель православных — Смоленска, Волыни, Подолии, Галиции и других. У иерархов была своя цель. Золото их не интересовало. Они хотели создать православную державу подобно Византии, которая сейчас гибла под натиском османов и католиков-генуэзцев.

Патриарх из Константинополя их поддерживал, как мог.

Если ослушаться Мамая, тот вместе с Ягайлой разорит Москву, а если с Токтамышем начнёт тут биться, так и вовсе выжгут всё. Если послушаться рыжего царя, то власть Орды останется, только людишек зря в боях положат, а мамаевы беки так же тиранить продолжат. А от Токтамыша проку никакого. Победит Мамая, спалит Москву и только. Куда ни кинь, всюду клин.

И хотя давно уже тайно Дмитрий сносится с Токтамышем, толку пока мало от этого.

Голову ломали и бояре московские и епископы. Выход нашёл митрополит Киприан. Он посоветовал ещё раз отправить тайных гонцов к Токтамышу.

— Пусть они посоветуют ему не идти на Мамая сюда, на север, — сказал Киприан князю Дмитрию. — Пусть он идёт на Днепр, к порогам, где у Мамая главная ставка. Если Токтамыш тамошний улус захватит, у Мамая своей земли нисколько не останется. Царь это поймёт и уберётся отсюда.

А властелин Орды уже с начала июня собирал свои тумены на берегах реки Воронеж.

Часть из них он направил на север, за Оку — здесь уже стояли всадники Деметрея и Котлубана. И хотя считались они московскими союзниками, хлопот от них было не меньше, чем от прямых врагов. Уже и Ягайло объявил сбор войска — у него были свои интересы; дела кипели бурно на Руси.

И Токтамыш уж начал подниматься от Астрахани. Вот тогда Дмитрий и внял совету Киприана. Князь Боброк срочно был услан в Нижний Новгород, с ним в свите были и Ослябя с Пересветом.

На Москве сказали, что Волынец поехал договариваться с тестем Дмитрия московского о походе, на самом деле в один из дней встретился тот с темником Едигеем в мордовских лесах.

Пересвет тогда почуял в нём мощного воина. Лицо тёмное, навеки выгоревшее под солнцем азиатских пустынь, глаза чуть прищурены, молчалив, но и пошутить любит. Выслушал он предложение Боброка, кивнул и засмеялся.

— Хан Токтамыш не забудет московской подмоги, — сказал весело Едигей.