Любый

Оно жило само по себе, питаясь чем-то невидимым и продолжая дарить своё тепло хозяйке дома, обнимая и лаская её, как обнимали и ласкали когда-то нежные руки Пришлого, ЛЮбого. Боль, засевшая глубоко в сердце, потихоньку ослабевала, таяла, вот только самочувствие оставляло желать лучшего. И лишь когда появились головокружение и тошнота, она, мучаясь внезапной догадкой, бросилась к травнице, а услышав подтверждение, без сил опустилась на старую скамью.

«Любый… Теперь у меня вновь будет тот, кого я смогу так называть…» — женщина положила руку на живот, прислушалась.

Нет, пока ещё рано. Осторожно поднялась и, будто боясь расплескать переполняющую её радость, неспешно направилась домой.

Соседи недоумевали — потяжелев, она прямо-таки расцвела, явив миру то, что за каким-то недоразумением раньше скрывалось от их внимательных глаз: она была ведь ещё так молода и, к тому же, не просто привлекательна, а красива. И красоту эту ничуть не портил растущий живот. Вот только как ни старались узнать имя отца, добиться ответа не сумел никто.

На все окольные и прямые вопросы Хэльга просто отвечала улыбкой, в которой было столько неприкрытого, вызывавшего зависть счастья, что продолжать выспрашивать язык уже не поворачивался. Как не спешили слетать со злых языков и гнусные, жестокие слова про блуд.

Малыш появился в назначенный природой срок, и его появление все сочли божественным чудом, ведь новорождённый, получив мягкий шлепок, не расплакался, а засмеялся. Смех этот был столь чист и заразителен — от улыбок не удержались ни повитуха, ни помогающие ей женщины.

Мальчик рос на радость матери. Озорничал, но в меру. Капризничал — ещё меньше. И был невероятно быстр в своих движениях; за день его рыжие кудряшки можно было увидеть практически во всех концах селения.

И, может, приняли бы односельчане за своего невесть от кого рождённого мальчика с такой неместно белой кожей, с такими светлыми глазами и огненными вихрами, но было то, что делало его чужим. Уже невозможно установить, кто первым обратил внимание: где мальчик хоть раз помог по хозяйству и разжег огонь в камине, дрова были уже не нужны.

В усадьбах тех далее держались тепло и только лад в отношениях, незримо хранимые не тухнущим огнём домашнего очага.

***

Ему исполнилось уже двадцать. Мамки и тятьки давно перестали пытаться запирать своих дочерей — бесполезно. Во всём селении не нашлось ни одной девушки, которая могла бы равнодушно посмотреть на него.