УВМД-1. Семь рыцарей для принцессы

Блондинка подняла на него глаза:

– Не лезь, парень. Сами разберемся.

Герман совершенно не обиделся. Из уст Ситри даже отборные ругательства воспринимались как само собой разумеющееся. Скажи что-то подобное, да еще и таким же тоном ее подруга – тогда другое дело. Некоторым людям грубость даже к лицу.

Сзади навалился Альберт и горячо (и недостаточно тихо) прошептал:

– Она тоже уколов боится.

– Не будь идиотом! – синхронно воскликнули Стефания и Герман, правда, последний – мысленно, а вот девушка ничуть не постеснялась: – Ничего я не боюсь.

Руки, сжимавшие плечи Германа, расслабились, соскользнули вниз. Защита на комнате и блок кольца-артефакта даже вместе не справились со взрывом чужих эмоций. Горячая волна гнева и бессилия шла от Стефании, а Берт искрился обидой, похожей на блестящие слезы.

Он всхлипнул, шмыгнул носом и вылетел в коридор. По плитке быстро прогрохотали тяжелые подошвы.

Стефания тут же отвернулась и села в прежнюю позу. С волос стекали дорожки влаги, пропитывая форменный китель. Ситри, кажется, с неодобрением покосилась на подружку, и продолжила бороться со своими волосами. Герман сжал кулаки, но смолчал, не желая вступать в бессмысленную дискуссию. Без толку объяснять, что указывать Берту на его недостатки может только он, Герман.

Он отправился искать друга и обнаружил его довольно скоро, потому как у того хватило фантазии только на то, чтобы добраться до туалета и закрыться в одной из кабинок. Узнать ее было несложно по характерным жалобным звукам, доносящимся изнутри.

– Берт, – позвал Герман и легонько стукнул в дверцу костяшками пальцев. – Хватит. Она же несерьезно.

– Серьезно! – хлюпнул он носом. – Ты же слышал. Она во всем права, правда ведь? Я инфантильный дурак, к тому же еще и без памяти.

Он снова всхлипнул, и Герман сунул в щель между дверцей и полом свой носовой платок. Берт с благодарностью его принял и тут же использовал по назначению.

– Ты правда дурак, Берт, – согласился Герман. – Обижаешься на девчонку. Вылезай, завтрак уже начался.

Ему казалось, что туалет до краев, как чашка, переполнился Альбертом, его виной, жалостью к себе, сожалением и горечью.