Калинка-малинка для Кощея

Я с удивлением осознал, что у самого пересохли от волнения губы и взмокли ладони. Так-так, кажется, включилась родственная связь. У нас в семье всегда так. Когда одного тревога берёт, то и другие почувствуют.

Лишка молча смотрела на циновку. Словно там было нечто страшно интересное, что вот совсем нельзя пропустить. Явно говорить ничего не хотела, но иного не видела. Потом наконец-то вздохнула, протянула руку с длинными изогнутыми пальцами и принялась сосредоточенно собирать рассыпанные перед ней травы и смолистые камушки.

— Беду тебе принесёт суженая твоя. Друг твой закадычный пропадёт, и след его скроется из виду. И пока будешь со всем этим разбираться, рискуешь голову потерять.

— На плахе? — деловито поинтересовался Дивислав.

— От любви, — вкрадчиво сказала Лишка.

И мне показалось, что уж лучше бы на плахе, потому что Лишка подняла голову и посмотрела на Дивислава. Тот как-то побледнел и изменился в лице. Учитывая, что ерундой его не напугать, мне и самому стало не по себе.

У нас, семьи Кощеевой, вообще с любовью как-то не складывается.

Брак по расчету — это пожалуйста. А вот светлое и прекрасное чувство — это как-то не по нашей части. Никто в принципе не способен на любовь, но таки умеет вести хозяйство. Поэтому матушка с батюшкой и ужились. Она прежде всего тоже ценила практичный подход и сокровища в кладовых, нежели игру на дудочке и сладкие речи молодцев.

Лишка что-то ещё говорила, но слова смешались, спутались, как нити шерстяной пряжи — ничего не разобрать. В ушах загудело, холод стал ещё ощутимее.

На моё плечо вдруг легла чья-то рука.

— А ты что делаешь в моих пределах?

Так, предсказание ли это?

Я медленно обернулся. Перед глазами поплыла серебристая дымка; сказочный сладкий аромат, будто смешали ключевую воду и мёд, коснулся обоняния.

Сквозь серебро сумел разглядеть женский силуэт в длинных одеждах. Смутный абрис лица, белоснежные косы, спускающиеся аж до земли. Только вот тела всего не разглядеть, потому что сидит незнакомка за каким-то сооружением, отдалённо напоминающим ткацкий станок.

— Кто такой, спрашиваю? — грозно зазвенел её голос.

Чужой, холодный, неземной. И сама, кажется, брови сурово сдвинула. Только вот перед глазами всё вновь поплыло, а язык будто к глотке примерз. Я разозлился сам на себя, а ещё пуще — на Лишку.

— Не серчай, красавица, мимо шёл, — ответил незнакомке, прикрыл глаза и усилием воли попытался уничтожить предсказательский морок.

Боль пронзила виски, однако спустя несколько мгновений стало легче.