2. Анастасия. Дело о перстне с сапфиром (псевдоним: Тата Орлова)

– Я не скажу, что князь – особенный, но таких, как он, немного. Человек чести и долга. – Я хотела вставить свое слова, но матушка не оставила такой возможности: - Ты должна понять одно: то, что он делает для своей империи, значительно больше, чем делаешь ты. Это не умаляет твоих заслуг, - поторопилась произнести она, видя, что последние ее слова мне совершенно не понравились, - но последствия плохо выполненной работы в одном и другом случае настолько разительны, что и сравнивать невозможно.

- Я люблю то, чем занимаюсь.

- И он – любит, - она опять меня перебила. – Так же безмерно, как и ты. И чувствует ответственность, и осознает, что если придется сделать выбор между тобой и тем, что взвалил на себя, он откажется именно от тебя. Не потому что так хочет, потому что будет обязан это сделать. И ни разу не усомнится в своем решении, запрятав свою боль так глубоко, что и не отыщешь, и будет жить с этим, и даже, возможно, встретит ту, что сумеет стать смыслом жизни. А вот сможешь ли ты не сожалеть о потерянном шансе?

- Не ожидала услышать от вас такого, матушка, - вздохнула я, не просто чувствуя правоту, увидев наши с ним отношения, но уже ее глазами.

Я не была капризной, навязчивой или заносчивой, не терзала его ревностью, не требовала большего внимания, чем он мог оказать, но и не давала того, что способна была дать в ответ на его чувства. 

Я. Моя служба. Мое расследование.

- Рано или поздно, но жажда материнства в тебе обязательно проснется, - на этот раз ее улыбка вышла грустной. – Тебе захочется посмотреть в милые, полные любви глазенки. Поцеловать крошечные пальчики, прижать к себе крошку, радоваться, когда эти маленькие, обжигающие своей искренностью ручонки, обнимут тебя не потому, что ты хороший следователь, а потому что ты – мама.

- Я боюсь, - воспользовавшись паузой, чуть слышно произнесла я. – Боюсь стать ненужной.

- Глупенькая! – поднимаясь, засмеялась Елизавета Николаевна.

- Всего-то?! – подняла я голову. 

Матушка улыбалась, но в глазах у нее была тоска. Бесконечная серость без малейшей надежды на рассвет.

- Вы его не любите! – вздохнула я, догадавшись о том, о чем она предпочла бы ни говорить.