Все бури

— Больше похоже на вудвуза, — пошевелилась Мэренн, разглядывая толстый ствол, покрытый наростами, будто кольцами объевшегося питона.

— Их давно нет.

— Еще появятся, — прошептала Мэренн, оборачиваясь к Майлгуиру. — Ты… ты это слышишь?

Майлгуир прислушался.

Треньканье синиц, переливы жаворонков, ворчание дроздов и резкий голос сойки прервал одинокий незнакомый голос, ведущий свою мелодию. То затухающий, то звонко звучащий вновь. Видно, птица делала круги над поляной.

— Кто это?

— Юла, лесной жаворонок! — обрадованно ответила Мэренн.

— Он не призывает подругу, не ищет друзей, не делится со знакомыми. Его песня совершенна, только поет он ее в одиночестве.

— Намекаешь на что-то? — задрал бровь Майлгуир, и Мэренн рассмеялась.

Она, оказывается, умела смеяться. Звонко и заразительно.

— Если бы я намекала, то сказала бы, что владыка выбрал место для отдыха под единственным деревом, у которого нет листьев.

Майлгуир огляделся, собираясь возражать, но лишь убеждаясь в истинности слов своей королевы.

Именно поэтому крокусы под ним были так ярки, их не закрывала палая листва, только редкие желтые мазки оттеняли лиловые бутоны.

Мэренн вздрогнула, и Майлгуир накинул на нее край плаща.

— Простое действие, случайная забота, — буркнул он, видя, как она обрадовалась. — А ты не испугалась Угрюма.

— Отчего я должна пугаться вашего верного слугу? — спросила Мэренн.

Майлгуир не ответил, прислушиваясь к словам и к тону — покорность и вызов одновременно.

Это было освежающе и необычно.

— И все-таки ты замерзла, — произнес он, погладив женскую спину. — Здесь недалеко.

Подхватил ее на руки, не обращая внимание на писк «Одежда!», и отнес вглубь леса. В ста локтях, между толстыми, прихотливо изогнутыми корнями, располагалось крохотное озерцо с теплой, почти горячей водой. Майлгуир опустил туда Мэренн; подумал, принес одежду — просто чтобы ей было спокойнее — и улегся рядом в ласковую, пахнущую солью воду.

— Я служила год. Так получилось, что меня допускали к раненым, — тихо произнесла Мэренн, поняв, что он ждёт ответа.

— И я отличаю красоту души от красоты тела.

— Одна из немногих, мало кто умеет это в наше время, — произнес Майлгуир, опускаясь в лечебную воду с головой. Вынырнул и поразился пронзительной синеве, горевшей среди золотых трепетных листьев и переплетения темных ветвей.

— Полотенчики, — раздался голос Угрюма, и Мэренн, ойкнув, спряталась за спину Майлгуира.