Все бури

— Девочка, — выдохнул Угрюм. — Что б ты понимала. Вот, возьми, — сунул ей кружку.

— Что это? — с любопытством поболтала волчица густой белой жидкостью.

— Козье молоко, моя хорошая, — произнес Угрюм. — Не из рога или горшочка ихнего, а настоящее, парное. И погладь цветы, не бойся, крокусы это.

— У нас такие не растут, — призналась Мэренн.

— Ты уверен, что можно? — прищурился Майлгуир.

— Тычинки посчитай, владыка. Три всего, и рыльце красное. Шафран, подарок старых богов. Королева среди крокусов. Ладушки, пошел я, — протянул руку, и Мэренн вложила пустую чашку ему в ладонь.

Пропал так же быстро, как и явился.

Мэренн покраснела под взглядом Майлгуира. Он умел смотреть так: обволакивая, раздевая глазами, лаская сильнее, чем если бы дотрагивался рукой. Нужно было лишь видеть все нюансы женского тела, наслаждаться им. Просто очень давно ни на кого не хотелось так смотреть, никого не хотелось очаровывать.

Майлгуир, ощущая, как горят ладони и невыносимо тянет плоть, скинул с плеч плащ и накрыл ими нежные цветы. Мэренн медленно потянулась к крючкам дублета… Сбросила всю одежду, перешагнула через нее и, обнаженная, легла на матово-черный бархат. Дразня, ожидая, маня.

— Люби меня, — вновь еле слышно прошептал вишнёвые губы.

Было слишком хорошо и покойно, чтобы убеждать Мэренн в своей нелюбви, слишком сладко чувствовать, чтобы помнить о бедах и потерях.

Кровь шумела в ушах, вновь шептала «люблю» Мэренн, мир свернулся и сдернул кожу с обоих острыми гранями бытия.

Осталось только накрыть собой, согреть, поймать протяжный стон Мэренн, спросить:

— Любишь меня?

Ощутить протест тел в остановке на грани муки.

— Да!

— Ты любишь меня? — недоверчиво, с долгими плавными движениями — слиться теснее, подняться в небо, любить, задержаться на самом пике.

— Да-а-а! Что ты делаешь… что ты делаешь со мной…

И упасть вместе.

Отдышавшись, Майлгуир сжал прижатое к нему упругое бедро.

— Ласточка, — выдохнул Майлгуир в плотные черные волосы. — Ласточка среди буковой рощи. И как угораздило?

Его или ее, не договорил. Потер озябшие плечи, ощущая терпкий аромат шафрана, цветки которого так и лежали на плаще, смятые их телами. Лес отдавал ровное тепло дня, плотная крона буков и вязов, нагретая солнцем, золотилась тихим покоем.