Terra Incognita

И куда полезней использовать его, чем преодолевать», – с этой фразой из очередной Димкиной тетради сон покинул меня на следующее утро.

Войдя в логический ряд его рассуждений, я встал, позавтракал и снова завалился в постель. Представил себя апостолом Павлом на пути в Дамаск. 

Постепенно в моей голове начала складываться картина будущей «Большой игры». В ней можно было даже умереть. Не по-настоящему. Понарошку. Слово «понарошку» сразу не понравилось мне. Слишком простые решения всегда меня несколько настораживали.

Я поднялся и увидел листок на полу, который, должно быть выпал из Димкиной рукописи: «Зачем я сделал это? Может от любопытства, а может – от безразличия.

Большое состояние – вещь чудовищная. Сейчас меня от него тошнит. Распоряжаться деньгами учишься быстро. Но чтобы привыкнуть к мысли: "Я богат", нужны годы и годы. И все это время я считался только с собой. Удовлетворял любые прихоти. Повидал свет. Покуролесил. Как без этого? Некоторые факты своей биографии я предпочел вытеснить из сферы реального в сферу вымысла, чтобы потом так к ним и относиться.

Может быть, тогда-то я и начал думать о смысле «Большой игры».

Вкладывал средства. Это помогало решать многие вопросы. Только не в области счастья. Его я так и не обрел. А сейчас стоит ли даже думать об этом. 

Правда, взамен я понял то, что люди осознают очень редко: количество счастья закладывается в нас при рождении. Денежные обстоятельства на него почти не влияют.

Верно, поэтому я и не писал тебе.

Боялся. Тот, с кем живешь душа в душу в столичном городе, в провинции часто становится практически невыносим. Ты скажешь: «А в детстве?» Вот то-то и оно. Я не мог убить наше детство. Оно должно было остаться неприкасаемым. Так я думал. Думаю и сейчас».

Не знаю, стало ли мне яснее после прочтения письма. Или нет. Размышляя об этом, я  наскоро перекусил в ближайшем кафе и отправился на кладбище. На этот раз небо заволокли плотные облака. Было прохладно. Я купил у ворот букет красных роз, прошел знакомым уже путем.

На соседней могиле рабочие устанавливали обелиск. Месили бетон. Матерились, не обращая на меня внимания. 

Я присел на скамью и, прикрыв глаза, водил ладонью по шершавому камню памятника. Димон лежал совсем рядом, так что было почти возможно говорить с ним. Его тексты плавали в моих мозгах и складывались в мозаику, изображение на которой не удавалось пока разглядеть. Теперь я понял. Борьба со смертью свела с ума моего друга.