Прятки

А тебя, – подскочив к Сеньке, зарычал он, – я лично сам стрелять.

Парень хотел было отступить обратно в толпу, но, делая шаг назад, он внезапно поскользнулся на влажно траве и тут же повалился на спину. Немец, пронзительно взвизгнув, бросился на него, и принялся душить беднягу, то и дело восклицая: «Я не понимат, ты мёртвый».

Толпа ахнула. Бородатый Кузьма стал метаться из стороны в сторону, призывая народ к порядку. И вдруг откуда-то из-за ближайшего сарая выскочил здоровенный детина с увесистым поленом в правой руке.

- Зашибу-поломаю! – заорал он, подбегая к месту действия.

Какая-то женщина закричала в тот момент, когда детина, с размаху опустил полено на голову немца. Тот внезапно замолчал, как-то неопределённо хрюкнул и, ослабив хватку на Сенькиной шее, повалился всем телом прямо на задыхающегося парня.

Ганс, а именно так звали несчастного «шпиона», умер не сразу. Он ещё слышал, как бородач осуждающе прикрикнул на детину: «Иван! Ванька! Ты ж и впрямь прикокошил его кажись», а сразу же нашёл выход из сложившейся ситуации: «Не нужно ничего никому сообщать – наверняка никто его не хватится.

Пихаясь и матерясь, из-под немца наконец-то выкарабкался Сенька. Он куда-то побежал, что-то нервно бормоча на ходу. Вместо Сеньки проявилась небритая физиономия какого-то беззубого старичка, чьи цепкие руки тотчас же принялись стаскивать с солдата его потрёпанную форму.

«На пугало приспособлю. Психу этому ни к чему уже», – бормотал старичок.

Ганс застонал. Специально ли или случайно, но его сейчас никто уже не слышал. Толпа разбрелась по своим делам, парень в серой рубашке чертыхался где-то неподалёку, но ему уже откровенно не было никакого дела до шпиона. Сам по себе не драчливый, он лишь пытался отдышаться, даже не поворачивая голову в сторону немца. Здоровенный Иван тупо ржал и пускал слюни.

Ганс закрыл глаза. Вернее, глаза закрылись сами собой. Не было уже сил смотреть на кого-то или что-то. Вообще, никаких сил не оставалось – так стремительно они улетучивались куда-то в никуда. На поверхности оставались лишь ощущения – самое яркое из них – солёный привкус во рту. Однако, что очень странно – боли уже не было никакой. Вместо неё бурным потоком хлынули воспоминания.

Только это были очень странные воспоминания.