Вершительница. Целитель и сид

Слабая, но она была! Я подошла поближе и, пробуя, не касаясь краски, провела рукой над изображением. Ошибки не могло быть.

– Осторожно! Краски еще не высохли! – предостерегающе закричал Ойн, который нес два кубка с вином. 

Я отдернула руку, машинально приняла кубок и отхлебнула.

– Это великолепно, господин Ойн! – сказала я. 

Мне не пришлось изображать волнение. Правда, вряд ли он понял, чем оно вызвано. А я догадывалась, с кем или с чем я столкнулась, но нужно было убедиться.

– А можно посмотреть на другие ваши работы?

– Ну, конечно! – ответил польщенный моим вниманием Ойн и начал одну за другой выдвигать и разворачивать стоящие у стены картины.

На всех было одно и то же. Изображения жили своей Жизнью, а Искры разной интенсивности мерцали в глубине.

– Спасибо за гостеприимство, господин Ойн. Это было незабываемо. Я обязательно приду на вашу выставку, – сказала я и попыталась встать. 

Попыталась – но не смогла. Ноги меня не слушались.

– Не торопитесь, госпожа Твигги, – улыбнулся Ойн. – Мы еще не закончили. Я бы хотел нарисовать ваш портрет. Это будет мое лучшее произведение. Жаль, что вы не сможете оценить.

Глава 14

Я попыталась что-то сказать, но изо рта вырывалось только беспомощное мычание. Когда я начала заваливаться набок, Ойн ловко подхватил меня, не дав упасть.

– О, не переживайте. Я бы не допустил, чтобы вы ушиблись, – заботливо сказал он. – А теперь приступим! Надо вас подготовить.

В то время как я беззвучно кричала, Ойн на руках отнес мое безучастное тело на задрапированное бархатом кресло. Он достал из стоящего в углу шкафа красивое синее платье, более подходящее какой-то дворянке, и приложил ко мне.

– Так и знал! Синий цвет вам к лицу. Подчеркивает бледное золото волос, – довольно сказал мужчина. 

Он начал раздевать меня и с сомнением уставился на мое белье. Затем снял нижнюю рубашку, так что я осталась в одних плотных осенних чулках.

Ойн обращался со мной как с живой куклой, а не женщиной. Он с трудом напялил на меня тонкую шелковую сорочку, платье и затянул корсаж так туго, что потемнело в глазах. На ноги – шелковые синие туфельки, шитые бисером. Потом он накрасил меня и закапал что-то в глаза, отчего их стал резать свет.