Призраки не умеют лгать

Молчаливо внимающие люди зашевелились, зашептались, переминаясь с ноги на ногу. Двое мужиков в чёрных костюмах закрыли гроб и деловито вколотили в крышку пару гвоздей.

Зачем? – чуть было не спросила я. Они, что, её боятся? Боятся, что Нирра выберется оттуда?

Мужчины взялись за концы чёрных лент и приподняли гроб над вырытой в рыже–бурой земле ямой. Небо на востоке едва заметно посветлело. Вот-вот оно насытится лазоревым цветом первых лучей и верхний край раскалённого диска солнца сотрёт серый цвет, раскрасив землю.

Но бабушка этого больше не увидит.

Ленты зашелестели, деревянный ящик быстро опустился вниз, мягко стукнувшись о дно ямы. Я зачерпнула ладонью размокшую грязь и бросила на красную крышку. Глупый, неизвестно откуда берущий начало ритуал. Желание живых «сделать, как положено», предназначенное для успокоения собственной совести, для возврата последнего долга, даже если ты никогда ничего не занимал.

Вот только мёртвым всё равно.

– Буду помнить тебя. Всегда, – мой шёпот был еле слышен.

Я отошла в сторону, чтобы людям было удобнее скидывать новые и новые комки грязи, а потом подходить с притворно участливыми глазами и монотонными соболезнованиями.

Мне было безразлично. Никто не сможет больше сожалеть о бабушке, чем я.

Они подходили и уходили, иногда трогали за руки, иногда смущённо топтались на месте. Целая вереница незнакомцев.

Нирру Артахову похоронили на Аллее Славы, среди других героев империи. Престижнее было только в императорских усыпальницах. Вот бабушка бы посмеялась, если б могла.

– Лена, – Илья Лисивин подошёл последним.

Глаза, как и у многих, скрыты тёмными очками, от этого казалось, что передо мной стоит незнакомец. Зачем вообще что-то говорить, когда слова, как крупные куски, застревают в горле? Я подалась вперёд и сильно, как в детстве, прижалась к человеку, искренне скорбящему по Нирре.

– Лена, – твёрдые руки неловко обняли меня в ответ.

– Ей плохо? Вон там беседка, – Мария тотчас оказалась рядом. – Медицинская помощь нужна?

Я замотала головой.

– Ну, тогда, Алленария Сергиевна, просто передохните, у нас ещё поминки.

Я кивнула, понятия не имея, смотрит девушка или нет. Илья Веденович тоже промолчал. Так, неловко сцепившись, мы и побрели.

Сегодня нелёгкий день. Я уже осознала смерть бабушки. Осознала и оплакала. А псионник? Сомневаюсь, что он мог позволить себе такую роскошь. Нет ничего хуже отсроченной боли.

Один шаг его – два моих.