Кровавая ария

— Довольно-таки хамское письмецо, — сказала она.

— Для Хины, к которой я не испытываю ни малейшего сочувствия, возможно, — попыталась выдавить из себя ядовитую улыбочку Ари, — а для меня оно показалось чудесным бальзамом на исстрадавшуюся душу. Мой Эйчик решил порвать с любовницей, более того, он ясно даёт понять, что никогда не любил её. А это значит, что он всё ещё любит МЕНЯ.

Чародейка хотела было возразить, что из письма такого вывода сделать совершенно невозможно, скорее можно сказать, что этот убитый солист был эгоистом и бессердечным типом, но предостерегающий взгляд коррехидора остановил готовую вырваться реплику.

— Эти патрон и гильза из театрального револьвера? — костюмерша заставила себя поглядеть на вещи, разложенные на столе.

— Да, — подтвердил Вил.

— Странные какие. Можно мне поглядеть?

— Смотрите, — письмо вычёркивало Ари Дару из списка подозреваемых. Оно лишало её главного мотива, а напротив, вселяло шальную надежду на возобновление отношений.

— Никогда таких не видела, — покачала головой девушка, — и знаете что? Реши я убить Эйчика, я бы заказала коробку боевых патронов у того же самого оружейника, где и всегда.

Подозрений это не вызвало бы: где холостые, там и боевые. Я – постоянный клиент, надёжный, может даже чуточку почётный. Заряжать револьвер такими необычными патронами станет лишь полный идиот. Они ж – что визитная карточка: где достал? Почему именно эти? Ещё клеймо какое-то именное. Станешь покупать такие в лавке – запомнят.

Вил подумал: не зря, ой не зря бабушка посоветовала маленькой Ари Дару брать по жизни умом.

Ум имелся, да ещё какой острый. С одного взгляда срисовала и особые патроны, и все последствия столь необдуманного шага, как использование последних в убийстве.

— Зачем вы письмо-то забрали? – спросил он, — я бы понял, будь в нём хоть что-то, что могло бы бросить на вас подозрение. А так – наглое, неумное послание.

— Для меня письмо стало последним, что оставил Эйчик на этом свете, — опустила глаза девушка, — понимаете, косвенное признание, что я ему могла быть нужна, что он любил меня.

Ибо страсть, желание – не по моей части. Я носила его с собой, как драгоценную реликвию.

— Отменный же почерк был у солиста, — Вил ещё раз взглянул на письмо, — обзавидуешься. Меня специально учили каллиграфии, но я и вполовину не сумел бы так шикарно написать.

— Что вы! – грустно улыбнулась Ари, — Эйчик косорукая бездарь, он своё имя без ошибок написать мог через раз, не говоря уж о более сложных вещах.