Прости меня, Луна

Перед ней стояла, обхватив подушку, вовсе не девочка, а оскорбленная женщина – до того взрослым сделался ее взгляд. – Я вырасту, превращусь в разумницу и раскрасавицу, и пусть все эти эрийские и андаутские принцы себе локти кусают. Раз я им не нужна, то и они мне тоже!

– Вот и правильно! Вот и умница! А теперь пойдем умоем личико и поиграем в лото.

– Нет уж. Никакого лото, – подушка полетела на пол. – Я лучше геометрией займусь.

Мякиня проводила взглядом удаляющуюся воспитанницу, удрученно помотала головой и, обнаружив, что все еще прижимает шубу к груди, досадливо вздохнула.

– Глася! Унеси шкуру в гардероб. Да мокрые следы на паркете подотри, не ровен час, вспухнет.

Служанка мышкой скользнула в комнату, подхватила шубу и исчезла в темном проеме двери, противоположной той, что вела в ученическую комнату, уважительно именуемую няней «классой».

Из «классы» доносился нервный стук мелка по доске. Подопечная писала какие–то «циферьки», чертила фигуры и покусывала губы, замирая на мгновение, в уме делая сложные подсчеты.

Ученица громко чертыхнулась.

«Видать, опять мелок сломала. Кроши, кроши их, милая. Скинь на них свою печаль».

Спасибо заморскому доктору, научившему, как царевне от тяжких дум отвлекаться. Иначе крушила бы все вокруг, как бывало, да билась в корчах, стравливая помаленьку накопившуюся обиду.

«Эх, Тилля, Тилля! И угораздило ж тебя такой уродиться!»

Нянька встала и, шаркая ногами, направилась на кухню, где уже должен был закипеть чайник.

– А вот мы малинки достанем, да варенья из кислой ягоды… ишь ты, не помню ее названия… да плюшек, что вчера напекли. Чайку попьем духмяного… И будет все как прежде… Мы во дворец не ходим, и они к нам не заглядывают… А женихи, будь они неладны, завсегда успеют объявиться. Какие наши годы. Да, Кисятушка?

Рыжая кошка, спрыгнувшая с печи, выгнула спину, потянулась, расправляя коготки, потом, урча, принялась обтираться о ноги со сползшими шерстяными чулками.

***

«Эх, обманулась я. Мы во дворцы не ходим, а вот они к нам пожаловали», – сердце у Мякини оборвалось, когда она подняла глаза на вошедшую в кухню царицу. Почти успокоившаяся Стелла, вот только что улыбающаяся, поменялась в лице и с громким стуком поставила чашку на блюдце, едва не расплескав содержимое. Кошка, скинутая с колен няньки, недовольно фыркнув, поспешила за печь.

Ирсения брезгливо огляделась.