Прости меня, Луна

Она разрешила, – последняя фраза предназначалась Лозе, который не спускал глаз с трясущегося Змея.

Рыжий сделал несколько неуверенных шагов к центру «загона», опустился на колени, положил цветок на снег. Обернулся на Луну, которая, подойдя ближе, ободряюще улыбнулась. Прочистил горло и запел.

Пел неумеючи, сбиваясь в дыхании, не дотягивая гласные, но так проникновенно, что даже не зная родного языка товарища, где шипящие звуки преобладали над остальными, Луна поняла – он прощается с погибшими братьями и отпускает их души туда, где они могут свободно поле… полежать среди облаков.

Как только песнь закончилась, Змей дернулся.

– Ты слышала?

– Что? – не поняла царевна.

– Меня кто–то позвал, – он поднял палец вверх. – Вот опять…

– Шел–л–л–ль… – донесся шепот из–за спины.

Стелла оглянулась, поискала глазами, но вокруг были лишь ели, ветвями которых шевелил усиливающийся ветер.

Ворон, что продолжал сидеть на перекладине, вдруг взмахнул крыльями и шумно полетел в сторону болота.

– Эт–т–то ветер, – попыталась убедить себя и друга Луна. – Видишь…

– Шел–л–ль…

Рыжий поднялся на ноги. К штанам прилип подтаявший снег. Царевне вдруг подумалось, как холодно, должно быть, стоять на коленях в снегу. А теперь еще ветер треплет плохо завязанный плащ, отчего Змея крупно трясет. Потому и мерещится ему всякое. Вот если бы кто на самом деле позвал, то они услышали бы «Змей!», а тут какое–то шипение «ше–е–е».

Точно, это ветер виноват.

– Шел–л–ль!

– Я здесь! Стерш, я узнал твой голос! Выходи! – Змей крутанулся на месте, выискивая среди лесной густоты зовущего.

– Бегите! – крик Лозы, оказавшегося неожиданно рядом, заставил застыть от страха. – Я кому сказал, бегите!

Он толкнул Змея в спину, выводя тем из оцепенения, а сам вцепился в рукав Луны и потащил за собой, не разбирая дороги. Выведя ее за ограду, больно сжал плечо.

– Хватай своего дружка, и бегите в монастырь что есть сил! Ты меня поняла?!

Стелла часто закивала, но все же спросила:

– А ты?

– За меня не беспокойтесь! Я выкручусь, – Лоза сунул ей в руки тот самый браслет, который в трапезной в задумчивости вертел на запястье.

– Но там же Стерш! Он тоже выжил! Как и я! – рыжий не понимал, почему его заставляют бросить боевого товарища, нуждающегося в помощи.

– Никто не оживает после шестидесяти дней погребения, – кинул ему Лоза, доставая откуда–то из–за голенища сапога нож.