Аврора. Ночь сменяет день

Я цеплялась за край разноцветного топольского серапе, лежа на боку сжималась в комок, но помогало не особенно. Да и койка была твердой, как пол и больно вгрызалась в кости. Если бы хотя бы за окном сумеречное небо в рваных тучах не дергалось, а стояло на месте, как ему положено, возможно, было бы проще.

Но оно дергалось. И желудок — вслед за ним. Кажется, проще было бы закрыть глаза, но с закрытыми глазами делалось только хуже.

Потому что книги умолчали, как это — разбить себе сердце. Вернее, они говорили, конечно — и даже очень много — про такие дела, но… встревали в столь жалкие ситуации лишь те, у кого не было мозгов.

Это сейчас я знаю, что не все можно предвидеть, и это нормально. Что человек призван не только мыслить, но и чувствовать, и нет в том ничего предосудительного или признака слабости. Что эмоции могут вступать друг с другом в битву, но это совершенно не означает, что их хозяин — идиот.

А второго орботто года Эн мне это было еще неизвестно.

Эрл Чарльз Кастеллет.

Чак был торговым партнером моей подруги в делах лавки «Тю пёкс», а затем и сценическим: в опере «Спящая красавица». Сей шедевр Гаррика Тенора, в котором мне посчастливилось сыграть свою первую и последнюю роль, теперь называют классикой. Забавно вспомнить, что императрица тогда сомневалась в сценарии, декорациях, созданных на коленке, куполе Оперы, перекрытом на скорую руку — если бы в ту ночь случилась гроза, «накрылась бы идея медным тазом», как выражается моя подруга Ро — и лепных глиняных украшениях, по-быстрому покрытых золотой краской, и нас, дрожащих перед залом, полным гостей из четырех королевств, с которых и начинала строиться империя.

Теперь все не так.

Фурор, который произвела премьера, вписан в учебники истории, так же, как и восстание Лукреция в году Ы или период смуты «Странника», начавшийся осенью года Эм и длившийся полгода.

Теперь в люстре Оперы горят кристаллы ларипетры и мигмара, наполняя великолепный каменный с жеодами зал переливами розового и голубого рассеянного света. Но в тот вечер зал освещал медвежий жир, привезенный из Буканбурга, и «Странник» собирался сбросить люстру в партер.

А Чак поцеловал Аврору.

И, хотя я участвовала в предотвращении диверсии и даже услышала слова Ро «Тиль, забудь Чака, он — Странник», именно этот поцелуй я помню особенно ярко.