Непокорный трофей

Проводил много времени на кораблях, готовя их к новым походам и боям. В бухте, где потихоньку все же росла верфь. В конюшне, на базарной площади, в ратуше. Где угодно, но только лишь бы подальше от ее покоев.

– Она сильнее, чем кажется! Держится, как истинная королева, – усмехнулся Кнут. – Там, где другая бы уже валялась без сознания, она даже бровью не повела. Еще и смогла связно отдавать указания.

Торем улыбнулся. Да, это в ней было. В ней было куда больше силы и самообладания, чем у некоторых мужчин.

– Нападавшего схватили?

– Да. Он в казематах. – кивнул Кнут. – Прикажешь допросить?

– Я сам! – коротко ответил Изгнанник, уже направляясь в сторону темниц. – Проверь, как себя чувствует принцесса.

Кнут коротко кивнул и тут же отправился исполнять указания.

У входа в подземелье Изгнанника уже ждал Снорри и беспокойно метался из стороны в сторону снежный барс.

Скрип двери, и подвал дохнул в лицо затхлостью, сыростью и обреченностью.

Узкие ступени спускались вниз, и если бы не дрожащий в конце коридора свет факелов, то казались бы дорогой в саму преисподнюю.

Торем взял в руки факел и уверенно и быстро начал спускаться вниз. Так, что Снорри, следуя за ним, едва поспевал. Злость, гнев, даже ярость нарастали в груди, словно снежный ком, катившийся с горы.

Мелкие камешки и крошки сыпались по ступеням, создавали какую–то трескучую, тревожную мелодию, которую расслышать мог только Кейх и Торем.

Если бы Торем прислушался, то несомненно услышал бы, что пытается сказать ему старая крепость, но он не хотел. Точнее, не мог взять себя в руки и успокоиться.

Впервые с того дня, как Торем был изгнан из родных земель, он испытывал такую злость, гнев и жажду крови. И второй раз причиной тому была женщина.

Нет… не любил, он не умел любить. И не хотел учиться. Любовь – это яд, вытравливающий здравый смысл. Но все же он назвал Адриану своей женщиной, собирался назвать женой, и никто не посмеет навредить ей.

Заунывный скрип очередной двери. На этот раз в пыточную.

В очаге тлели угли и грелось железо. На столе разложены какие–то щипцы, ножи, крюки, о назначении которых сомневаться не приходилось.