Мотылек и Ветер

Парень никуда не шел, а был в стороне от толпы, у газетного киоска, стоял и точно также смотрел на меня. Не сильно большое расстояние, - можно различить, что не в мою сторону, а именно на меня.

Проехал монорельс, несколько вагонов на секунды скрыли его. И тогда я вспомнила – пограничник. Мой личный, тот, что сказал: «На сообщение ответь», втянул внутрь остановки, а потом коснулся руки, возвращая мне ощущение реальности. А он меня помнит, узнал?

Едва преграда проехала и мы снова пересеклись взглядами, я приложила правую руку к груди, закрыла глаза и чуть склонила голову – в жесте глубокой благодарности за спасение.

И я задумалась – ведь нас люди не помнят. Мы можем повлиять на них своими словами и действиями, но они нас не «замечают» по-настоящему, и не остановят потом посреди улицы с вопросами: «А как ты в мою квартиру тогда попала? А как ты знала, что сказать? А ты кто вообще?!».

Переходить дорогу не стала. Знакомиться с ним тоже. Если когда-нибудь увижу на общем собрании, не знаю – подойду ли, скажу ли «спасибо» вслух. Пока так.

Юрген чуть-чуть опоздал, - минут на пять.

Поцеловал коротко, как приблизился, приобнял за талию. Скромно, аккуратно, но ладони сразу не убрал – а скользнул, словно прощупывая:

— Утеплилась? Под пальто тоже обновка?

— Свитер купила, как договаривались, а шарф и перчатки Катарина подарила.

— И как ты умудрилась с ней общий язык найти? Она же славится неприязнью ко всем женщинам как виду, про каждую слухи распускает, грязью поливает, стервит и не общается принципиально. Ее помойкой пограничницы и прозвали, не только ваши, но и с других районов.

Я пожала плечами, и вдруг попросила:

— Расскажи мне про «Красный лак» и год в «Пилигриме» - что ты про нее такого знаешь?

— Нет.

Я внимательно посмотрела в лицо Юргену, в его светло-карие ореховые глаза, и не увидела неуверенности в его «нет», и ни капли вины.

— Ты меня что, на безотказность проверяешь?

— Да.

— Разочарована?

— Наоборот. Я хотела услышать именно это.