Мотылек и Ветер

— И как жить? Один опаздывает, вторая ставит вазу со сладким, потому что «красиво», а третья жует шоколад вместо мяса с грибами. Я окружен, но не сломлен.

— В больнице ты вволю настроишь всех своих подчиненных, там тебе и режим, и порядок, и каждый инструмент на своем месте. А дома, это дома. Всполошился надеждами, смирись!

— Дай побушевать, я тут глава или не глава?

Она с улыбкой вернулась и, наконец, тоже села:

— Соль забыла поставить. Пять минут подождем, и начнем. Ури разогрею, если сильно задержится.

— Не знаю, — честно ответила и даже пожала плечами.

Родители Юргена не посвященные, им про вызов не объяснить. А так – кто его знает, куда закинул ход, по какому адресу? Он мог быть в любой точке города.

— Безобразие.

Минут тридцать прошло. Ужин почти доели, я отказалась от вина, оставив стакан молока вместо бокала. Александр пил воду «а вдруг экстренно в больницу?» и, судя по всему, по этой причине он не выпивал вообще никогда. А Александра Витальевна наслаждалась розовым «Бьон» и сама розовела от алкоголя.

Звонка не было – сразу ключ, звук открываемой двери и голос:

— Это я!

Юрген почти влетел в зал. Быстро поцеловал меня, наклонился через стол к матери, и получил отповедь отца:

— Так, оболтус! С немытыми руками, над едой, опоздавший и виноватый, куда лезешь в зал?

— Привет, пап. — Юрген, чуть наклонившись, чмокнул того в макушку. — Я быстро. Тебя тут не съели, Ирис?

— Нет. Даже наоборот.

— В смысле?

Он аж застопорился на бегу и с удивлением вскинул брови.

Юргену – двадцать шесть лет. До двадцати семи – считанные дни. Браку его родителей еще больше, а оба любят друг друга до сих пор. Этого не скрыть ни за ворчанием, ни за замечаниями, ни за чем другим – все проявляется в мелочах. Тон голоса, взгляды, легкие касания. И суровость старшего Шелеста не вводила в заблуждение только потому, что я все детство познавала нюансы схожего характера у своего дедушки.

Родители Юргена любили друг друга, и любили своего сына. И потому, что я – его, он выбрал и привел в семью, любили и меня. Просто так, авансом и доверием. Невероятно, и… неожиданно. Иные мать и отец, не родные, отраженная родительская любовь согревала так сильно, что мне казалось – я буду плакать.