Рыжики для чернобурки

Их суть — ложь и притворство. Ты думаешь, он любит тебя, дитя моё? Так же, как ты его?

— Да! — я отрывисто кивнула.

— Змеи — выродки. Они не способны на чувства. Ты же знаешь, что это за артефакт? Видишь, как он работает?

— Да, — я вновь кивнула.

— Как?

Говорить было больно. Отвечать на вопросы, как на экзамене, когда за тонкой плёнкой щита корчился от боли тот, кого я любила, — невыносимо. Я готова была упасть на колени и умолять отпустить его, но остатки разума заставляли держаться. Потому что змею это не поможет, но окончательно уничтожит и меня — тех, кого презирает, Великий Змеелов не щадит.

Поэтому я ответила.

— Этот артефакт работает на магии змей. Он... снимает барьеры. Заставляет говорить правду.

— Тогда слушай правду. — Магистр, кажется, сделал какой-то знак дознавателю.

— Та девушка, с которой тебя поймали. Кто она? — Ровный, бесстрастный голос. Взгляд уставшего от рутины клерка. Неровно обрезанные тусклые волосы и длинный острый нос… Этот мужчина воспринимался частями, и никак не получалось собрать образ воедино, запомнить его.

— Так из ваших же, шлюха, — процедил сквозь зубы распятый на столе мужчина. Я дёрнулась, как от удара, не веря своим ушам. — Ещё скажи, что ты не знаешь!

— С какой целью ты встречался с ней?

— Забавно было трахать змеелова. Да и больно хороша, дрянь, не удержался!

— Ты её любил?

— Змеелова? — сдавленно засмеялся змей. — Я идиот, что ли? Конечно, нет!

— Что ты чувствуешь к ней?

— Отвращение. Всё-таки сдала меня, шлюха… надо было заранее свернуть ей шею.

Сухая крепкая ладонь ободряюще сжала моё плечо.

— Это неправда! — выдохнула, уже ничего не видя от слёз. — Он не такой…

— Мне жаль, дитя, — мягко проговорил Великий Змеелов. Потянул прочь — я не противилась, я вообще уже слабо понимала, что происходит. Мой мир рассыпался подобно песчаному замку. Песок царапал горло, резал глаза.

— Это неправда! — повторила я.

— Предательство — это всегда больно, девочка моя, но ты должна была услышать и увидеть сама. Юности свойственно ставить под сомнение слова старших.

Меня привели в камеру — крошечную клетушку с единственной койкой. Лязгнул засов, отрезав эту каморку от мира. Сил на беспокойство о собственной судьбе, на страх о будущем, на оправдания — не было.

Я не глядя упала на койку.