Красный цветок

– Девушки были красивы, нежны, ласковы, поразительно изобретательны в любви, – перечислял он задумчиво глядя вдаль. – Но, когда переедаешь сладкого, до боли тянет на что-нибудь остренькое.

– Перчика не хватает?

– Именно перчика, – кивнул он с усмешкой.

– Хочешь, открою тайну?

– Угу.

– Страшную?

– Страшными я тайны люблю больше всего.

– Я не Чеаррэ, Эллоиссент. И никакая я не дочь Сантрэн. Я вообще не аристократка. Так, маленькое чудовище, которое твои самовлюбленные родственнички, любители острых ощущений, приволокли в дом и пытаются приручить.

Огонек в глазах Эллоиссента погас. Глаза его походили на льдинки в лучах солнца – ослепительные и холодные.

– Ты что такое сейчас сказала?

– Правду, Эллоиссент. Я та, кого ты поклялся уничтожить.

Зелёные глаза, ясные, наполненные сдержанной яростью, заглядывали мне прямо в душу.

– Ты шутишь?

– Нет. Не шучу. У меня вообще с чувством юмора проблемы.

– У тебя с головой проблемы! Хотя не могу придумать ни одной причины, по которой ты стала бы выдумывать такое. Очевидно это правда. Но тогда выходит?.. Выходит, ты – убийца? Это абсурд! Хотя… – лицо его затуманилось. – Ты ни разу не колебалась перед тем, как нанести удар. Ни тогда, в борделе, после перехода через портал, ни во время нашего поединка.

Мы замерли, пристально глядя друг другу в глаза.

– Это ты убила Гиэнсэтэ? – ровным, как у автомата, голосом, спросил Эллоиссент.

И хотя мне было стыдно в этот момент смотреть ему в глаза, я не отводила взгляда.

– Я.

– Зачем?

– Не для себя. Я её даже не знала. Мне приказали это сделать. И я это сделала.

– Кто приказал?

– Какая разница? Стальная Крыса его уже прикончил.

Эллоиссент смотрел на меня так, словно у меня выросли клыки, копыта, а из-под кожи пробивалась чешуя.

– На Сэро–пэн–Кэро тоже была ты? С теми, кто устроил в «Веселом доме» кровавую баню?

– С кем – с теми? Кроме меня там никого не было. Я в одиночестве сотворила то очистительное пламя, что убрало скверну.

– Скверну?! Там погибли люди!

– Люди? Шайка пидорастов и педофилов? Законы, впрочем, как и нравы, существующие в Эдонии, приписывают расшаркиваться перед пороком.