Внучка Бабы-яги

Мила поджала босые ступни и зацепилась ими за перекладину лавки, нахохлившись, как курица на насесте.

— Зябко?

— Да, после печки кажется, что холодно.

На плечи ей накинули грубое шерстяное одеяло, а на стол поставили глиняный стакан с горячим напитком.

— Выпьешь всё до дна, — велела Матрёна. — если невмоготу, то пей потихоньку, но не затягивай.

Мила понюхала тёмный настой и осторожно сделала первый глоток. Жидкость, терпкая и горькая, царапнула нёбо и жгучим налётом осела на губах.

— Пей-пей, не рассусоливай, — бабка села напротив, — а я прослежу.

Шершавый комок прокатился по горлу, и Мила закашлялась, чувствуя, как желудок подкатил к рёбрам в намечающихся рвотных позывах.

— Что это? — прохрипела она. — Невозможно пить, горечь одна.

— Так и должно быть, — Матрёна подцепила стакан и поднесла его к губам внучки. — Пей давай, пока не остыл. Если совсем невмоготу, нос зажми, чтобы вкуса не чувствовать.

Мила послушно сжала ноздри пальцами, и дело пошло быстрее. Она быстро, в семь глотков, залила в себя неизвестное снадобье и тут же скрючилась от пронзившей грудь острой боли.

— Не бойся, — ведьма поставила перед ней глубокую миску и встала сзади, успокаивающе поглаживая по спине, — сейчас всё пройдёт.

Она ещё несколько раз провела ладонью сверху вниз, а затем обхватила её за талию, резко дёргая вверх и одновременно ударяя по рёбрам с правой стороны. Милу скрючило приступом непрерывного кашля, который не позволял ей сделать полноценный вдох; единственное, на что она оказалась способна — это лишь беспомощно раскрывать рот, втягивая воздух малыми порциями в перерывах.

Она в исступлении хваталась за стол, царапая некрашеное дерево и вытягивая шею в попытке вдохнуть, лицо её налилось кровью от удушья, а на глазах выступили слёзы.

— Выходи, — выкрикнула Матрёна и вновь ударила её по спине, на сей раз выше и левее. — Выходи!

Удары сыпались на неё один за другим, попадая каждый раз в разные места, будто Яга играла в морской бой на спине собственной внучки. Когда от недостатка воздуха она уже перестала что-либо соображать, и лишь лающе драла горло кашлем, изнутри живота поднялась волна и сжала грудную клетку мышечным спазмом, заставляя её замереть с вытаращенными глазами и выдавить из себя в миску ржавую бородавчатую жабу, которую бабка тут же накрыла крышкой и вынесла на улицу.

— Уменка, — похвалила она её, погладив по голове, и дала чистой воды напиться.

— Что это за фокусы? — спросила Мила, отдышавшись, умывшись и высморкавшись.