На краю одиночества

Вам нравится Глеб?

- Да, - оказывается, во тьме совершенно невозможно лгать. Точнее Анне не хочется. К чему тратить время на такие глупости.

- Сильно?

- Да.

- Он хороший человек, но… - чужой вздох тревожит тьму. – Вы не отвлекайтесь, вы тянитесь ко мне. Чувствуете мои руки?

Нет.

Или… тени тепла, и собственное Анны тело наливается тяжестью, появляется боль.

- Я знаю. Его отец тоже убил его мать.

- И не только ее. Да и… смерть – не худшее, что там случилось. Та война, о которой мы не помним, многих изменила, - голос теперь звучал близко, пожалуй, еще немного и Анна вернется в себя, но тогда – она это знала – разговор останется незаконченным.

– Я много думал. Собирал… данные. Знаете, тяжело жить, зная, что рано или поздно ты превратишься в человекоподобную тварь, одержимую желанием мучить близких.

- И что?

- И то, что до войны мастеров было в разы больше. Даже не в разы, в десятки, в сотни раз. В каждом уезде… да что там, уезды, в каждом более-менее приличном городе обязательно сидел Мастер…

Боль по-прежнему была, но… терпимая.

- В Петергофе, если верить записям, имелось целое представительство, да и частных жило с пару сотен… сейчас нас всего сотни две осталось.

- Война?

- Не только… да, многие погибли, но… думаю, дело не только в смерти, - руки убрались с плеч, и Анне это категорически не понравилось. – Сразу после войны провели перепись. Уцелело порядка трех тысяч. Мой отец воевал. И отец Глеба. Да и кто не воевал? На одной стороне, на другой ли… на войне умирают, а значит, таким как мы там самое место.

И да… мы тоже не всемогущи. Гибли… почти все и погибли... девять десятых, считай. А те, которые выжили, потом тихо сошли с ума. В этом правда.

- Правда ли? – тихо спросила Ольга, протянув полотенце. – На вот… голову не запрокидывай, к груди прижми. Вот…

Ей было страшно, но она сделала шаг.

Значит ли это хоть что-то?

Сейчас Анна видела мир иным. В нем сплелись свет и тьма. Тьма и свет. И их было поровну. Как она раньше не замечала? Свет это солнце, а тьма – тень под листвой, та самая, которая дарит прохладу.

Она прячется на дне пустого кувшина, молоко из которого разлилось и впиталось в корни травы, и в тех самых корнях. Она… есть.

И без нее мир не возможен.

- А в чем еще? – полотенце Земляной взял, стараясь, правда, не прикоснуться к Ольге. – Первый год и пара сотен смертей… самоубийство. Или убийство, а потом самоубийство… или тихое безумие… именно тогда заговорили, что мы опасны.