Разговоры о тенях

Сидел приведённый Карлом (Карл

взял и привёл с собой, на дружескую вечеринку, хотел сказать попойку, но не

решился по отношению к таким Very Impotant Persons, своего министра, поэта

Гёте), сидел приведённый поэт Гёте, который, в свою очередь, привёл своего

учителя Кристофора Мартина Виланда, который в своём знаменитом романе

«Золотое зеркало или Властители Шешиана» воплотил… да собственно не дело в

том что он воплотил, а дело в том, что престарелый поэт всё никак сейчас не мог,

что называется, оклематься от того унизительного auto-de-fe, когда ни за что, ни

про что, демонстративно, привселюдно сожгли его портрет, и единственным

утешением его было, слышать сейчас, как автор «Крошки Цахес, по прозванию

Циннобер», никем не любимый, да! не любимый и по сей день величайший

сказочник, художник и музыкант Эрнст Теодор Амадей Гофман (да и как может

быть любим немузыканту – это он, он разделил всех на музыкантов и

немузыкантов – как могут немузыканту быть понятными и сопереживательными

страдания, музыкальные (курсив немузыканта) страдания какого-то, да и любого

капельмейстера?) Эрнст Теодор Амадей Гофман, отпив добрый глоток пива (так

всегда говорят, когда речь идёт о пиве в дружеской компании), напевал: – Noch

ein mahl sattelt mir den Hippogryfen, ihr Musen, Zum Rittinsalte romantische Land… -

что значит: Седлайте снова Гиппогрифа, музы… и т.

аккомпанируя себе на уже, к тому времени, вышедшем из моды клавесине, из

тогда ещё не написанной, известной оперы Вебера (не путать с единицей

магнитного потока и потокосцепления и с Антоном Веберном – есть такие,

которые путают), которую он написал по мотивам (ах, вот это настоящее рококо),

по мотивам его (не Гофмана, разумеется), а по мотивам его – Кристофа Мартина

Виланда – славной ироикомической волшебной поэмы «Оберон».

добрый глоток, Гофман вставлял реплику о внутренней и внешней

неустойчивости, неустроенности, о душевной и телесной разорванности – что про

него потом и скажет философ Гегель – и пенял министру за то, что тот даже не

дочитал его «Золотого горшка», и, мало того, так ещё и обозвал его горшок вазой.

Мол: – Ну, зачем же, – пенял Эрнст Теодор Амадей, – не дочитав даже,

обзывать? и как это возможно, потому что все знают, что о горшке, в «Золотом

горшке», сказано только на последней странице?

Были девочки, выдающиеся умом и талантами1.