Сказ о Белке рыжей и царе подземном

Выделил мне царь щедрый самые лучшие палаты да десяток служанок, как царевна тут живу в почете и уважении. Хорошо мне тут, хоть и скучаю я по вам, мои родные, очень сильно. Ну, даст Бог, свидимся. Алена, сестра ваша и дочь».

Свернула я письмо, набралась смелости и пошла в терем верхний. Поскреблась в дверь опочивальни царской. Он открыл, посмотрел на меня, усмехнулся печально.

- Что, - говорит устало, - неужто целовать пришла?

- Нет, - отвечаю смело, - пришла письмо тебе для родных моих отдать. Дал слово ты его отправить, царь подземный, исполни уж свое обещание.

И письмо ему протянула. Он его взял, губы скривил.

- Что, небось, написала, как тебе тут плохо?

- Конечно, - подтвердила я горячо, - все расписала, нажаловалась. Да и какое тебе дело?

- Я прочитаю, - пригрозил он, - чтобы не наврала ничего.

Я аж руками всплеснула, головой покачала.

- Так куда я без вранья-то, надежа-царь? Читай на здоровье, только пойду я, а то норов у тебя горячий, зашибешь еще ненароком.

- Когда это, - спрашивает нехорошо, - я тебя бил?

- А хотелось? – язвительно ответила я.

Он осекся – а я улыбнулась горько и прочь пошла, в каморку свою.

Глава 6

А с утра проснулась – укрыта я одеялом пуховым, лежат на стуле колченогом поверх одежды моей сарафан богатый, узорами расшитый, платок новый, красный да рубаха тонкая, нежная. Стоят рядом с лаптями сапожки червленые, носочки загнутые, пряжечки золотые. Тут и дверь отворилась, Авдотья появилась.

- А, проснулась, - говорит. – Вот тебе от царя нашего подарок, велел одеться да за стол сесть с ним по праву руку.

Я встала, а повариха меня осмотрела, руки толстые на груди сложила, вздохнула с жалостью:

- А почернела-то как, а похудела! Кормлю, кормлю, а все как в воду уходит. Еще бы, так урабатываться! Марш на кухню кашу есть, чтобы силы были!

Надела я сарафан свой старый и лапоточки, богатый дар аккуратно сложила на стул, на сапоги удобные с тоской посмотрела и пошла завтракать.

А Авдотья расстаралась – и каша тут, и расстегаи мясные, и пирожки сладкие, и взвар ягодный, медовый. Увидела меня, головой покачала.

- Вот дура-девка, опять Кащея позлить решила. Изведешь ты его, ох, изведешь. И тебя мне жалко, Алена, и его тоже – с каждым днем он чернеет, тоской съедаемый, на бояр кричит, на слуг рычит, а то вскочит на Бурку и давай гонять по полям, дурь выветривать.

Я молчу, глаза опустив. А она снова вздохнула.