Сказ о Белке рыжей и царе подземном

Что же ты царь нетерпеливый такой, не видишь, что ли, как смотрю на тебя, меня обижающего? И такая горечь меня взяла горькая! Поклонилась ему в пояс, чтоб не видел, как слезы из глаз потекли, да так и стояла, пока он на коня не вскочил, бедного Бурку не пришпорил и не поскакал по лугам, злющий, как рой осиный.

А я, домой когда с травами вернулась, к собакам заглянула. Псица, что меня укусила, лежит, вздыхает, глазами виноватыми смотрит – мол, прости, не со зла я, а от боли лютой.

- Ну что ты, - бормочу, - не виноватая ты.

Высыпала травы, взяла ножик острый – псица рычит, но смирно лежит – поддела щепу, вытянула ее, гной выпустила, травами обмотала. Сижу рядом с ней и плачу, а псица мне слезы слизывает, собачьим духом обдает – не плачь, девка, спасибо тебе за заботу. Вот собака – а ласковее и понятливее иного человека.

Пошла я на кухню, а там Авдотья Семеновна суетится, поварят гоняет.

- Велел царь наш угощение готовить, столы накрывать, - говорит, - иди помойся, помогать тебе придется.

Я кивнула молча. Пошла воды в свой сарай натаскала, глины наковыряла, вымылась, одежду натерла, опять мокрую на тело надела и на кухню помогать.

Автодья-то на нас покрикивает, указания дает, а я молчу.

- Да что же ты, онемела, что ли? – удивляется.

А я руками развожу и на рот показываю, не могу говорить и все тут.

Помрачнела повариха, нахмурилась, на потолок посмотрела, черпаком медным по печке постучала.

- Ох, - говорит, - и он дурень, и ты, девка, дура, лбы толоконные, дубовые, гордые. Видимо, пока не расшибетесь, не поладите.

А я знай себе тесто мешу, капусту крошу, пирожки леплю, в печь выкладываю – хорошо рядом с печкою, жар идет, одежда сохнет. Так до вечера мы готовили, а потом пришла я к себе в каморку, письмо перечитала… и порвала его. Побежала к Авдотье, попросила еще бумаги дорогой кхитайской – и села писать.

«Батюшка родной, Марья моя любимая. Не бойтесь и не жалейте меня – жива я, забрал меня полоз великий, Кащей Чудинович, к себе в мир подземный. Ты, Марьюшка, себя не вини – не тебя он хотел, а меня, перепутал в темноте-то. И ты, батюшка, не печалься, что за долг твой я ушла – не обижают тут меня, живу в неге и радости, сплю до полудня на перинах пуховых, а потом сижу, орехи сладкие ем, медом запиваю.