Сказ о Белке рыжей и царе подземном

Все конюшни, кроме Буркиного стойла, навозом завалены, кроме слуги твоего лошадки никого не подпускают, затоптать норовят.

Царь недовольно головой дернул, сам Бурку за уздцы взял и пошел к конюшням. И кто дернул меня голос подать?

- Вот, - бурчу ядовито себе под нос, - и сам злой, и тварей невинных, лошадушек, злодеями вырастил. Рядом с таким и я, даром, что сама доброта, скоро ржать, кусаться и затоптать норовить захочу. На такого и глядеть-то страшно, понятно, почему женой никто к нему идти не желает.

Далеко же отошел, а услышал. Слуги не услышали, Авдотья не услыхала – а у этого, что, вместо ушей - как у летучих мышей лопухи, за сто верст шепот чующие? Повернулся – и глаза янтарные от этой самой злости как омуты болотные черными сделались, змеиными. И страх сковал меня великий – пикнуть не могу, по спине как снегом сыпет, ноги ослабели.

- Прости, - пропищала через силу, - полоз подземный, - и рот-то себе руками зажала, взгляд невинный сделала, даже вверх куда-то посмотрела, мол, и не я это вообще сказала, голоса небесные.

Поглядел царь на меня нехорошо и к поварихе повернулся – отпустил меня ужас удушающий:

- Авдотья, - сказал, - передумал я. Посели эту говорливую в чулан под лестницей, накорми, выдай какую одежду похуже, дай лопату – пусть идет конюшни убирать, раз за тварей невинных так переживает. А ты, - обратился ко мне с усмешкою нехорошей, - помни, захочешь жизни сытой да ленивой, сама приди, ласково попроси да поцелуй подари – будешь в лучших покоях спать, в золоте-самоцветах ходить.

- Не бывать этому! – отвечаю гордо, а у самой сердце от страха сжимается, и ком в горле горький стоит.

Авдотья пуще прежнего заохала, на меня с сочувствием поглядела, головой покачала и поманила за собой.

- Чем же ты, девка, - заворчала на меня, терем обходя, - Кащеюшку нашего-то прогневила? Не видала я, чтобы так он на тех, кто в юбке, ярился. На советников своих, оно конечно, бывало, как гаркнет, кулаком по столу вдарит – терем трясется, а бабы при нем все как одна в золоте и неге, сами ласковыми кошками льнут.

- Да какая же из меня кошка, Авдотья-матушка? – ответила я, слезы сдерживая от страха пережитого.

Она остановилась, меня оглядела.

- Это да, - признала сочувственно, - мелкая, да еще и рыжая, ни спереди поглядеть, ни сзади подержаться. А он, царь наш, рыжих не любит, а любит, чтобы мягко, где надо, было.