Аврора

Только на одну ночь!

Слишком… радикально – понимала она. Подумает, что она хочет сбежать. Но он должен поверить её хныканью. Поверить, что перед ним всё та же покорная его словам Аврора, связанная с ним браком. И на всякий случай добавила, истово глядя на него:

- Или пусть она приедет! Мне правда с ней спокойней! Пожалуйста, Михаил!..

Новая Аврора твёрдо знала, что её мать Михаил сюда не пустит. Одно дело – зависимая от него жена. Другое – женщина, которая может увидеть постороннее.

- Дай слово, что никому не расскажешь, что здесь произошло, - бесстрастно потребовал Михаил.

Она помялась. В его устах «дай слово» выглядело делом опасным. Но напомнила себе, что для неё опасно иное. Напомнила себе, что она, по сути, продана ему. И бедненькой овечкой жалобно проблеяла:

- Михаил, даю тебе слово, что никому ничего не расскажу. – Подбавив в голос слезы, всхлипнула: - Да и кто мне поверит?.. Пусть мама приедет, пожалуйста!

- Мой шофёр довезёт тебя до родительского дома, - чуть не сквозь зубы проговорил муж.

Сквозь зубы – это он не злится ли, из-за того что приходится отпускать своего чело… своё существо, когда оно ещё, возможно, не пришло в себя после нападения на коттедж и усадьбу?.. Аврора просительно заглянула в глаза Михаила:

- Может, вызвать такси? Я бы по дороге заехала в косметический салон!.. А то… - и развела руками, обращая его внимание на своё лицо с растёкшейся косметикой.

- Так даже лучше, - всё ещё не разжимая зубов, пробормотал тот. И бросил: - Иди! Собирайся в дорогу! Но прежде приведи себя в порядок! Сумеешь хоть это сделать самостоятельно?

Отворачиваясь от него, Аврора думала, что этот красивый высокий мужчина, с усталым лицом, тоже по-своему переживавший страшное событие в собственной жизни, вызвал бы у неё гораздо больше сочувственных эмоций, если бы она сейчас не думала о себе, как о вещи, проданной ему.

Следующие полчаса прошли под знаком страха, что он передумает. Она бегала по освободившейся спальне, собирая вещи, необходимые для ночевой, в первую очередь освободившись от мягкого трикотажного костюмчика, в котором чувствовала себя необъяснимо уязвимой.