Тридцать четыре Ёжки для Кощея. В погоне за женихом

Зачем так орать? Мы не причиним вам вреда.

Все бы ничего, да вот только голос подруги от волнения стал сиплым и ее благие намерения не увенчались успехом. Подхватив юбки, Анина вскочила на ноги, пуще прежнего вереща:

— Нечистые! Они пришли за моей душой! — и так стремительно выбежала из конюшни, будто за ней черти гнались, норовя схватить за пятки.

— Мышка, вернись! — прокричал в пустоту королевич. Однако его зазнобы уж и след простыл.

Чертыхнувшись сквозь зубы, Елисей встал с сеновала, схватил с земляного пола камзол и злющий презлющий выбежал из конюшни.

Переживая за любимого, забыв о питомце, я спрыгнула с бревна, отчего Зиги покачнулся и впился когтями в мое плечо. Больно, между прочим. В который раз за вечер, припомнив Луноликую, закусив губу, аккуратно опустила его на землю и, понеслась навстречу королевичу. Савина с Зиги помчались за мной.

— Мира! Царевна! Что вы здесь делаете?! — закричал Елисей, едва завидев нас.

Ой, кажется, его королевская выдержка дала трещину.

— Тебя спасаем! — высказала я самое очевидное, подбегая к нему.

— Вы с ней заодно, Савина?! — растерянно воскликнул королевич, удивленно глядя на скромно потупившую взгляд подругу. А потом и вовсе спотыкаясь на каждом слове, с чего-то промямлил:

— Там… на конюшне… это не то, что вы подумали. — Елисей взволнованно взъерошил свою русую шевелюру.

Вот как в такого красавца не влюбиться?

Косая сажень в плечах, вьющиеся волосы, соболиные брови. От одного взгляда его голубых глаз сердце екает и сладко замирает.

Забыв про напускную робость, Савина перестала рассматривать мыски своих туфель, и открыто взглянула на королевича.

— А что вы прикажете нам думать? Очевидно же, Елисей, что вы обнимались с девушкой на сеновале.

Не ожидая от нее подобной дерзости, королевич стушевался.

Его можно понять. Он не видел никогда прежде Савину в гневе. Да и вообще раздраженной.

Царь-батюшка вбил себе в голову, что его дочь — сама скромность и добродетель, а подруга, не желая разочаровывать венценосного родителя, потакала ему.

— Савина! — прищурив свои большие, обрамленные длинными ресницами глаза, опомнившись, мягко упрекнул ее королевич.