Искупление для бастарда

И вновь его тягостные размышления были прерваны визитом женщины. Но, в отличие от предыдущей,

эту

он сейчас видеть

точно

не желал по той простой причине, что готовился ее убить. Однако, Соня, как и всегда, плевала на его мнение. Жестокое детство, ничуть не лучше, чем у него, и жизнь в борделе сделали ее невосприимчивой к чужому недовольству, безразличной к чужому гневу и своему страху.

Он поднял на нее взгляд, она ответила на его неозвученный вопрос:

— Пришла посмотреть, жив ли ты после встречи с драконьей леди.

— Посмотрела?

Она лишь коротко усмехнулась его недовольству, облокотившись о край стола. Она осталась на виду, тогда как Гертия пряталась в тени за спиной — он невольно подметил эту деталь.

Соня всегда была странной. Не такой, как многие, но такой же, как он, так он считал раньше, но сейчас ему казалось, что он ошибается. И хоть поведением и взглядом на жизнь они были схожи, но многое, очень многое, было в ней непонятно ему. Самое главное, то, о чем он старался никогда не думать, сейчас ускользало от его понимания.

— Почему ты со мной? — Глупый вопрос, он ведь не тонко чувствующий Дель и даже не сентиментальный, как бы он этого не скрывал, Лен, ему должно быть все равно, почему она с ним.

— Добрый ты.

— Я?!

— Добрый и глупый. Бедовый ты, Ребор. — Она наконец повернула голову и посмотрела на него своими ромбовидными зрачками.

— Поэтому...

— Да.

Он хмыкнул.

— А я-то думал, что по любви.

 — Он постарался скрыть замешательство за сарказмом.

— По любви, — заметила Соня и добавила, тоже с иронией, но изумительно правдиво: — У нас, женщин, есть три вида любви: из похоти, из корысти и из жалости.

— То есть, — протянул он, слегка опешив, — ты со мной из жалости.

Теперь хмыкнула она.

— Твой вариант не самый худший.

Из жалости... Он готов был рассмеяться от иронии Судьбы. Вот чего он достиг — ничего.

С чего начал к тому и вернулся, а может и вовсе никуда не уходил: безродный жалкий дракон, искалеченный внутри, не способный на любовь и верность, то самое чудовище, что готово убить даже единственное близкое (пусть и из жалости она с ним) существо.

Погруженный в раздумья, больше напоминавшие моральные терзания (хоть он никогда в этом не признается), он почти забыл о присутствии Сони, и прикосновение теплой руки заставило его вздрогнуть.