Связующие нити

Нежная и тонкая струнка дрожала у него в сердце, перетянутая, запутанная, скомканная в клубочек, на которую он злился, которую боялся, и потому коверкал как мог, и затаптывал. Тристан был слаб. Хрупок. Именно к этому дню он дошёл до такого, истратив все свои силы, но не находя источника для их возрождения. Где-то таились слёзы, которые он не мог позволить себе выплакать, потому что мужчины не плачут. Где-то таилась мечта такая безнадёжная, что её было почти не разглядеть, так глубоко он её запрятал.

Она причиняла боль несбыточностью. Где-то таился он сам, не разрешая себе быть до конца самим собой в жизни. Столько юного в нём сохранилось. И чем старше он был, тем постыдней ему казалось признаваться в этом даже себе.

Я вбирала в себя этот поток видения скрытого Триса, и в тоже время замечала, как он менялся в лице. Недоумение сменилось удивлением моему взгляду, потом он протянул руку к рисунку, но я сидела словно статуя, намертво вцепившись в альбом.

Он, кажется, понял, что всё не просто, и что-то почувствовал. Подозрительно схмурился, вгляделся в меня.

Мы оба забыли о волшебстве этой комнаты и о волшебстве этого Здания. В этой каморке, как нигде, было легко понять человека, но только с одной стороны. Меня он не видел, так как я его видела… Тристана осенило, и он вскочил с места.

— Что ты нарисовала?! — Его охватил ужас, и даже при жёлтом свете было заметно, как резко он побледнел. — Что… ты… отдай мне его немедленно!

— Нет.

— Гретт, ведь ты не могла нарисовать того о чём я думал… я же не посетитель… Покажи мне его!

— Нет.

— Гретт!

Тристан схватился за альбом, а я вся сжалась, пытаясь его удержать и со страхом думая, что он намного сильнее меня, - так и вышло. Он одним рывком отнял его, да так, что рукам стало больно.

Изображения не было, оно исчезло. Трис вырвал первый лист, второй, перелистнул альбом веером, но увидел, что тот был чист. Но мы оба знали, что рисунок был.

Тристан поджал губы и, глядя в стену, спросил:

— Теперь ты знаешь?

— О чём?

— Знаешь или нет?!

— О чём? — отчаянно повторила я.

— Что ты нарисовала?

— Тебя… только твой портрет, хоть ты на нём и не выглядел так, как сейчас.

— Ты обманываешь меня.

— Я не лгу!

Он всё ещё был бледный, и от волнения вперемешку со злостью, дышал сквозь зубы. Бросив на меня испытующе долгий взгляд, он развернулся и вышел.