Одна Зима на Двоих

Когда сама вела ладонями по каменным плечам, повторяя изгибы темного рисунка. Когда горячая кожа обжигала подушечки пальцев.

— Я жду.

Приказ. На грани терпения. Оба понимали, что еще чуть-чуть и он сорвется, сделает все сам.

— Хорошо, — опустив взгляд, она потянула кверху подол своего серого наряда. Нерешительно, оттого мучительно медленно, сама того не осознавая, распаляя кхассера еще больше.

Жадно, не моргая, чтобы не упустить ни одну деталь, он наблюдал, как открываются сначала стройные бедра, обтянутые короткими льняными панталонами, плоский живот с аккуратной впадинкой пупка.

Тонкие руки сами дернулись, чтобы прикрыться, но замерли, так и не поднявшись до груди. Нет смысла прятаться. Ким разжала пальцы, и серая роба опустилась к ее ногам.

— Покажись, — покрутил пальцем.

В душе кипел протест, но тело жило своей жизнью. Медленно, едва дыша, Ким повернулась сначала боком, потом спиной.

— Замри, — хрипло, будто через силу.

Взгляд впился в худенькую спину. Сведенные, подрагивающие от напряжения лопатки, узкая, как у фарфоровой статуэтки талия, ямочки чуть ниже поясницы…

Отвернуться невозможно.

Ким вздрогнула и тут же зажмурилась, почувствовав прикосновение у основания шеи. Как он оказался рядом? Она не услышала даже шороха. Бесшумная тень, пугающая до дрожи.

И не только пугающая.

Врать Ким не умела, тем более самой себе. Кроме страха было что-то еще. Темное, пульсирующее, волнительное. То, что давно пряталось в укромных уголках, украдкой проскакивало в воздухе, иногда пробивало дрожью под коленками.

Проклятый андракиец. Жестокий ненавистный кхассер. Захватчик…

Все внутри бунтовало, кипело, шипело от ненависти, но ей нравилось, как он смотрел. Нравилась та жадность, которая полыхала в янтаре. И даже тьма больше не пугала. Она могла причинять не только боль, но удовольствие.

Снова вздрогнула, когда теплый палец описал восьмерку на шее и начал спускаться вниз по позвоночнику.

В шатре стало слишком мало воздуха, но слишком много грозовых разрядов, от которых дыбом поднимались волоски на руках, а мурашки. Ох уж эти мурашки. Казалось, их волна никогда не ослабнет. По рукам, животу, бедрам. Потом наверх, теряясь на затылке.

Хасс слушал ее дыхание. Ловил каждый вздох, каждое движение. Втягивал полной грудью ее запах.

Она пахла желанием.