Одна Зима на Двоих

Никаких больше походов по шатрам, никаких кухонь, — отрывисто произнес он, останавливаясь в опасной близости. Жар его тела обжигал, пробирался под кожу, отзываясь дрожью где-то под коленками, — поняла? Наружу только со мной.

— Но… — она осеклась под пристальным янтарным взглядом.

Не то, чтобы она горела желанием работать на изматывающей жаре, но так она хотя бы могла передвигаться по лагерю, собирать крохи информации, ухаживать за Лиссой, которая теперь полностью зависела от нее.

— Я что-то непонятно сказал? — холодно поинтересовался Хасс, наблюдая за сменой эмоций на ее лице.

Ким удрученно покачала головой.

— Все понятно, но…

Ей показалось, или Хасс тихо зарычал?

А чего рычать? Она же ни в чем не виновата! Брейр сам к ней сунулся, она не провоцировала, не строила глазки, не пыталась привлечь его внимание. За что на нее рычать?

— Хочешь оспорить мое решение?

Оспорить? Конечно нет. Где он и где она. Но кое-что Ким все-таки решила сказать.

— Чем мне здесь заниматься? — она развела руками, — что я должна буду делать весь день?

— Ждать меня, — ухмыльнулся кхассер и небрежно подцепив одним пальцем золотой ошейник, подтянул ее ближе к себе.

Во рту внезапно пересохло, кровь предательски прилила к щекам, полностью выдавая ее мысли. Неправильные, постыдные, но вместе с тем такие дурманящие, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Снимай одежду бродяжка, — с тихой усмешкой, произнес он, — Я хочу посмотреть на тебя при дневном свете.

Пленница попыталась отступить, но он по-прежнему удерживал ошейник.

— Не вынуждай меня самому тебя раздевать. Если я порву твою робу, будешь ходить голая. Всегда.

Стоило этим словам сорваться с губ, как он снова чуть не зарычал. В этот раз от нетерпения, от того, что воображение нарисовало картину того, как обнаженная Ким ждет его в шатре. Всегда готовая, доступная. С обольстительной улыбкой на пухлых губах…и ненавистью, полыхающей в изумрудном взоре. Во снах, в фантазиях, везде, где бы не появлялась Ким, ее ненависть следовала незримой тенью.

Какая разница, что думает какая-то бродяжка из долины Изгнанников? Какое ему дело до ее ненависти? Правильно никакого!

— Сама. Снимай, — прохрипел он, отпуская ошейник.

***

Под его взглядом тело становилось ватным. Ноги наливались тяжестью, будто на каждой из них висело по пудовой гире, а руки…руки жгло, потому что они помнили ночные прикосновения.