Зеркала. Темная сторона

Септим, личный секретарь Антуана вот уже несколько лет, успел привыкнуть к этой умеренности в эмоциях так же, как привык к некоторым другим вещам.

К манере наследника престола работать даже в те дни, когда все остальные жители двора предпочитают развлекаться.

К его стремлению влезть в дела отца куда глубже, чем его величество ожидает, дойти до самой сути, знать все до мельчайших деталей. Знать всех в лицо и по имени. К тому, что принц неизменно приветлив с каждым, кого узнает, и безукоризненно вежлив, даже если недоволен кем-то.

К тому, что Антуан не любит свое полное имя, что его одежда проще, чем могла бы быть, что он иногда забывает о важных условностях, о придворных ритуалах, о наборе почестей, положенных ему по праву рождения. Иногда стоит ему напоминать об этом. Иногда — лучше молчать, не из страха — из уважения к чему-то важному, к чужой тайне.

Септим успел выучить привычки господина так хорошо, что помнил их, как помнил, к примеру, дорогу от Дворца на Острове до собственного дома или расположение мебели в кабинете: сколько шагов от двери до стола, от стола до окна, сколько поворотов нужно пройти мимо по улице перед тем, как свернуть.

С привычкой принца постоянно пить кофе Септим тоже смирился и даже сам пристрастился к горьковатому вкусу этого напитка, от которого действительно намного легче думалось, если приходилось вставать слишком рано после бурных праздников.

Например, как сейчас.

Только что прошло Солнцестояние, и вчера, в день после самой длинной ночи года, весь Дворец был тих, словно обитали в нем лишь голуби и кошки.

Сегодня Дворец начал оживать, медленно, неохотно, как ленивый сын богатого семейства приходит в себя после целой ночи, полной вина и развлечений.

И пока Дворец просыпался, пока в нем лениво одевались, переговаривались, обменивались сонными остротами, просили накрыть завтрак — во время, которое было ближе к обеду, в общем, пока все спали, в кабинете кронпринца уже что-то происходило.

Септиму, несмотря на то что ничего особенного от него лично не требовалось, пришлось занять место за столом в приемной. Он прятал за стопками бумаг помятое лицо и изредка отвлекался на мелкие поручения.

К пятому часу вечера, когда за высокими окнами уже сгустилась зимняя тьма, Септим держался исключительно на кофе и чувстве долга, втайне надеясь, что еще немного — и мучения закончатся.

Увы, все было не так просто.