Ангел, шельма и одноглазый кот 3

- Да хоть бы именами! Ты – Мира, она – Мила, вот только от этого сходства ты лучше магичить не станешь… Кстати, а ты чего грязная такая? В какой луже полежать устроилась? Надо же, вот ничего без меня не можешь, даже выглядеть нормально… глаз да глаз за тобой нужен… а у меня он, между прочим, только один! И я не могу…

Чего он там не может я уже не слушала, потому что мозг уцепился за эту фразу «Ты – Мира, она – Мила», и прокручивал её снова и снова на повторе, словно виниловую пластинку, по которой скребла, царапая, игла, порождая протяжные скрипы.

- Сократ! – заорала я, вцепилась во вполне бодрого кота, растерявшего притворную немощь.

- Мать моя кошка! – взвизгнул ушастый, подпрыгнув и ощетинившись. Его усы воинственно растопырились во все стороны, а хвост стал похожим на метелку. – Напугала!

- Я поняла, - зашептала я, чувствуя себя так, словно только что совершила великое открытие. Возможно, так и было. – Я все поняла, о чем говорила Шай-Лея…

- Кажется, это не мне, это тебе нужна помощь, - успокаиваясь и усаживаясь обратно проговорил кот.

– Может, отдохнешь, полежишь вместо меня под присмотром лекарей…

Двери громко распахнулись. Это вернулись демоны, перекидываясь короткими, но недовольными замечаниями, суть которых я не успела уловить, потому что они быстро умолкли.

- Вот, - Ферай поставил рядом с Сократом глиняный горшочек, накрытый крышкой. – Как заказывал. Мясо. Свежее, еще теплое, только недавно из печи.

- А ты что принес? – кот, который успел завалиться на бок, капризно заглянул в руки Сатуса.

Ну, хотя бы изображать из себя лежащего на смертном одре перестал. Да и шерсть его стала выглядеть гораздо лучше, вновь появляясь там, где были розовые проплешины, теперь уже значительно побледневшие. Не знаю, чем его потчевали местные врачеватели, но оно работало.

- Топор, - грозно заявил Сатус. – Чтобы отрубить твою болтливую голову.

- Мирка тебе этого не простит, так что, не старайся зря, - хмыкнул кот, принюхиваясь к содержимому горшочка.

Сатус покосился на меня, поймал мой взгляд и поспешил невинно заморгать.

И хотя думала я в этот момент совершенно о другом, старшекурсник уже более мирно проговорил:

- Жаренные бедрышки принес. Вот, все как ты любишь, - и он бросил рядом с горшочком промасленный бумажный сверток.

- Откуда ты знаешь, что я их люблю? – Сократ окончательно «ожил» и широко облизнулся. Морда его, еще совсем недавно сохранявшая преувеличенно трагичное выражение, стала довольной и предвкушающей плотный и сытный обед.