Пронзая ветер

Ртуть и Папаша Мот, перебивая друг друга, рассказали о недавних событиях в Миотополе. Селяне громко ужасались и требовали пива, чтобы хоть как-то привести в чувство расшатавшиеся нервы. Хмельной напиток возбуждал аппетит, а следом обострялась жажда… 

На счастливого хозяина и его домочадцев посыпались заказы. Когда Папаша Мот пригласил подвыпивших крестьян на представление, возбужденная публика встретила это ревом восторга.

— Но представление состоится, если селяне согласятся выплатить нам вперед двадцать пять монет и оплатить ночлег и ужин в гостинице, — тотчас встрял оборотистый Шут.

Веселье несколько спало. После долгих пререканий и торгов обе стороны сошлись на двадцати монетах и оплате ночлега. Мужики со вздохом пустили меж собой шапку. Озвученная сумма было собрана, но, передавая деньги, селяне пригрозили: не понравится выступление — потребуют деньги назад. 

Когда циркачи вместе с толпой крестьян вышли из гостиницы, площадь было не узнать. Она кишела народом, со всех сторон обступившим повозку.

Лани с ужасом оглядела на себе цирковой костюм. Только сейчас она поняла смысл слов Коросса. Переливающийся голубой материал плотно обтягивал фигуру. Он был настолько тонким, что скорее подчеркивал девичьи прелести, чем скрывал. Вместо пухлых коротеньких штанишек, в которых красовалась сейчас на сцене Ртуть, на ней был широкий позолоченный пояс, с которого свисала мишура. Из всего костюма целомудрием блистала лишь покрытая металлическими чешуйками перевязь. Из нее, оскалившись, смотрели в разные стороны рукояти метательных ножей.

«Неплохо, но от повозки лучше не отходи», — раздался в ее голове голос Коросса.

До этого он выскользнул из повозки, но вернулся, как только девушку накрыла паника при виде самой себя в обломке маленького зеркальца. Она взглянула на крыса. Искорки одобрения в черных бусинках глаз казались искренними. И все же румянец окрасил ее щеки. Лани глубоко вздохнула и выпрыгнула из фургона под оглушительный свист и крики. Шут и Ужик заблаговременно натыкали в землю факелы, отгораживая для представления круглую площадку.

Страшно было лишь первые мгновения. А потом накатила какая-то странная смешливая злость. Ужик вынес широкую дубовую доску. Он попытался укрепить ее в центре площадки с помощью пары здоровенных булыжников, но они не выдерживали такого веса. Доска постоянно падала, и Ужик упорно пытался закрепить ее между камней.