Берова тропа

Никитка весь скривился, как будто кислое яблоко откусил, за еще и половинку червяка там обнаружил и рявкнул громовым голосом:

— Катька, зараза ленивая, а ну сюда бегом!

Раздался быстрый топот ног, и с широкой деревянной лестницы скатилась прехорошенькая кудрявая девушка лет двадцати на вид. Вся раскрасневшаяся, с сияющими глазами и припухлыми алыми губами. Одна коса у нее была расплетена, а широкий ворот рубахи был завязан криво-косо. По побагровевшему лицу Никитки сразу стало ясно, что он тоже заметил этот непорядок.

Марике сделалось смешно. Она сунула в руки девице мигом закапризничавшего ребенка и, скинув на пол свой зипун, по-старчески заохала:

— Ох и тяжела же деточка! Кости мои ноют, сил не осталось с дороги долгой! Накорми, напои бабушку, а потом тут семейные сцены устраивай.

— Какое “накорми”, старая? — тут же вскипел юноша. — Давай, к Ольгу живо! Я сейчас тебя так накормлю…

— Прокляну, — тихо и очень серьезно взглянула на него Марика. — Чай не бабка я твоя, а ведьма лесная.

Ты бы, касатик, за языком следил, пока тот не отсох невзначай. Ну, где там твой помирающий, веди уже!

Никита мигом захлопнул рот, отвернулся и потопал вверх по ступенькам. Не удержался, злость на сестре сорвал:

— Тебя в дом зачем взяли? За Варькой смотреть. А ты чем занималась? Ужо спущусь — разбираться буду.

Марика только вздохнула, осторожно поднимаясь следом. Грозный какой — с девками да старухами!

В комнате Ольга было темно, ставни затворены, свечи не горели. Воздух спертый, пол пыльный, постель остро пахла потом и нечистотами.

Марика выругалась, бросаясь к больному, прикоснулась пальцами к его вискам, откинула тяжелые одеяла, быстро ощупала грудь, уже освобожденную от повязок:

— Лекарь ваш совсем баламошка? Грудная лихоманка у княжича, а он от чего лечил?

— Это… опасно?

— А сам как считаешь? Белье сменить, княжича прохладной водой обтереть и переодеть, окна раскрыть, пыль протереть везде. На кухне мне пусть котел дадут да воды. Давай, чего стоишь как баран!

Никитка отрывисто кивнул и выскочил из комнаты, и вскоре его громовой ор раздался на лестнице.

Марика же упала на колени возле постели, прижала ладони к горячей едва вздымающейся груди, явственно слыша булькающие хрипы внутри, и лихорадочно зашептала:

— Ветка расти, вода теки, земля крепись, а ты, лихоманка, уйди. Одолень-трава, небес синева, силы мне дари, Ольгу жизнь верни…

Мгновенно на нее навалилась страшная, выворачивающая наизнанку слабость.