Искусник

– Да и с чего бы налетчикам «базарить» с вором в законе? Не его уровень. Спектакль, дурацкий хэппенинг!»

Успокоенно хмыкнув, я с плотоядным интересом оглядел пару оставшихся оладий – теплые еще…

Москва, 4 марта 1973 года. Вечер

Часам к четырем в воскресенье я завершил свои труды, окончательно вымотавшись. И прошлые выходные, и эти, плюс два отгула вкалывал по-стахановски, оккупировав светлую веранду. За окнами в мелкую расстекловку белела лужайка, обрамленная молодыми соснами – полная приватность. И тишина.

Лишь изредка доносилось далекое тявканье деревенского барбоса или тюпанье колуна поблизости – Яша разваливал огромные чурки на дрова.

Порой к свежему воздуху, затекавшему в форточку, примешивался горьковатый запашок дыма, но он лишь подчеркивал укромность и особенный уют.

Постелили мне в мезонине, куда из сеней взбиралась крутая деревянная лестница, на топчане, крытом медвежьей шкурой – спишь, как в кроманьонской пещере. Обычно я плохо засыпаю на новом месте, кручусь и ворочаюсь, но на даче дрых от отбоя до подъема, умаявшись за день.

А светлое время суток делилось четко: завтрак – работа – обед – работа – ужин – работа…

Яша обожал меня кормить – хозяин ел, что дадут, а неугомонная кулинарная душа томилась по высокой кухне. И великан крякал довольно, наблюдая за мной, уплетающим котлету по-киевски с картофелем «пайль». А я, торопливо, на ходу допивая компот или какао, спешил к кистям и краскам.

Но какие кисти! А краски! Уж где их в советской Москве доставал пройдошливый Варан, того не ведаю, но всё было лучшим из лучшего.

Пахом терпеливо позировал мне, перечитывая излюбленного Плутарха, а я с утра до вечера вертелся вокруг новенького мольберта, рылся в ворохах набросков, смешивал краски, и писал, писал, писал…

Работал я в канонах Рембрандта – из темного фона наплывал Павел Иванович, устроившийся на старинном кресле с высокой резной спинкой. Правая рука свободно лежала на подлокотнике, расслабленной кистью удерживая четки, выточенные из синего полупрозрачного камня, а левая прижимала ладонь к желтоватым страницам философского талмуда.

Немного сутулясь, Пахом поднимал голову с короткой сединой, словно отрываясь от чтения. На его лице жили только губы, изгибавшиеся в слабой, недоброй, немного даже зловещей улыбке, - и страшные глаза инквизитора, смотревшие без пощады и жалости. Пересечёшься взглядом с их мрачными, бездонными зрачками, и тебя будто пронизывает могильный холод, ледяное дыхание смерти.