Изольда Великолепная

Он пронизывал меня, но это было… странно. Всего-навсего странно.

Оборванную мелодию подхватил целый хор.

— Смотри, — Урфин поднял руку, — странствующий паладин.

Больше всего это походило на помесь кита и дирижабля. Исполин скользил меж облаков, и тело его заслоняло солнечный свет. Отраженный от кожи, тот становился лиловым, зеленым, красным. На моих ладонях распускалась радуга. А паладин подбирался ближе.

Непостижимо огромный.

И такой изящный.

— И его свита… крылатки.

Быстрые дельфиньи тени скользили в облаках, они ныряли и выныривали, касаясь друг друга лопастями плавников, вертелись в быстром танце, поднимаясь к самому солнцу, чтобы соскользнуть с луча.

— Они не трогают людей, если люди не трогают их.

Паладин подошел еще ближе, позволяя разглядеть себя. Его шкура сверкала на солнце. На спине она была темна, а к животу светлела до молочно-белого, жемчужного. Тяжелая китовья голова с трудом поворачивалась то влево, то вправо, и длинные усы, окаймлявшие пасть, трепетали.

— Они ловят малейшие токи воздуха, — объяснил Урфин, протягивая открытую ладонь. Их с паладином разделяли считанные метры, но я вдруг поняла — зверь не решится подойти ближе.

Жаль, мне хотелось бы прикоснуться.

— Питаются они белой пядью. Это мошки, рои которых носит воздушными течениями.

У паладина человечьи глаза. И я отражалась в черных зрачках, и в золотой радужке, как отражался Урфин, берег и далекое море. А потом паладин ушел. Он взмахнул не то еще плавниками, не то уже крыльями, и ветер едва не сбил меня с ног.

Плач крылаток звал гиганта за собой.

— Прежде их было много, — сказал Урфин, разрушив очарование момента. — А теперь паладины — редкость. Люди почти всех выбили.

— Из-за мяса?

— Нет. Мясо у них жесткое, такое только для рабов и годится. Из-за костяной решетки, которая стоит в горле. Ее пускают на корсеты. А еще в голове паладина есть особое масло. Из него делают духи или ароматные мыла, еще иногда — особые свечи.

Корсеты? Масла? Духи? Убить подобное чудо ради такой ерунды?

— Идем, Иза. — Урфин подал руку. — Нам действительно пора.

Тисса ждала, присев на желтый валун. Она была задумчива, если не сказать — растеряна. Вряд ли ей доводилось видеть живого паладина. Мы переглянулись, и впервые я увидела в глазах девушки сожаление.

К воротам Высокого замка мы подошли даже не в сумерках — впотьмах. Пожалуй, из-за темноты, а еще из-за усталости я и не обратила внимание на рыцаря.