Сердце Рароха

В какой-то момент Бел понял, что внимание и забота князя не поддельны. Осмомысл тоже помнил обо всем, что произошло меж ним и покойным братом, но племянника щадил и избегал упоминания о Соколке. Более того, он привязался к нему душой и часто звал вечерами к себе просто так, посидеть за игрой в камушки да поболтать о том, как прошел день.

И от этого в Беле кипела буря. В нем боролись тяжкая обида и естественная для подростка тяга к тому, кто теперь в глазах всего мира заменял ему отца. В конце концов он решил так: слушаться во всем Осмомысла, но не подпускать его к себе слишком близко.

Этим он бы предал память о Негославе. И память о боли, пережитой под руками палача-очеубийцы.

Два года тому назад в жизни и Беломира, и всего княжества наступил новый крутой поворот. Осмомысл любил охотиться, а Беломир — нет. Он предпочитал мирную тишину книгохранилищ, прогулки в лесу или, на худой конец, учебный поединок в кругу дружинников, где все ограничивалось синяками да шишками. Рев добычи, которая гибла даже не ради еды, а ради прихоти, был ему неприятен, азартные вопли загонщиков — скучны.

Когда два года назад князь велел собираться на новую охоту, Бел пожал плечами, но все понял и ушел сказать слугам о предстоящих приготовлениях.

Большая охота на кабана не задалась с начала: князь потерял свой оберег-алатырь и стал резок и вспыльчив. Когда загонщики доложили о том, что матерый секач уже ждет у двух старых скал по прозвищу «Вдовицы», Осмомысл крикнул племяннику, чтобы тот живо скакал за ним. Увлекшись, князь все шпорил и шпорил коня, а Бел был вынужден поддерживать тот же темп скачки.

Слуги и гости-бояре сильно отстали.

Беломир не мог видеть происходящего, но он слышал все — и его огненный гость из неяви наблюдал и делился с хозяином. Правда, было в его «заемном зрении» и неудобство — сверху все виделось меньшего размера и довольно-таки странным.

Кабана загнали в угол, зажали меж скал так, что он только разъяренно визжал на свору собак. Князь спешился, взял в одну руку тяжелое короткое копье, в другую — топорик.

Это было привычным для него, любимым занятием, так что шел он спокойно и был уверен в меткости удара...

А потом случилось что-то странное.

Снова и снова перебирая крупицы воспоминаний, Беломир мог сказать точно только одно — кабан вдруг затих и припал к земле так низко, что собаки удивленно смолкли. Князь занес топорик для броска, который должен был прийтись точно между маленьких, заплывших жиром глазок животного...

И вдруг упал, как подкошенный.