Лана из Змейгорода

Едва ли не в одиночку подчинив Хрустальное королевство, несостоявшийся воевода Змейгорода с упоением разорял приграничные крепости владений ящеров в Гледине, Тешилове и Мстиславове.

— Это моя вина, — переживала Лана. — Мне не следовало его отпускать.

— Даже не думай, — проводила по поверхности зеркала рукой в малахитовых обручьях рыжеволосая, как ее дочь и такая же статная и уверенная Хозяйка. — Огонь вода никогда не удержит. Может только затушить. Но ты, вижу, все еще не хочешь его гибели.

— Верю, что в нем все еще осталось что-то хорошее.

Хозяйка откинула за спину косу, которую, как и украшенный малахитами венец, носила с каменным достоинством, способным заткнуть не один злой язык. Неуловимым движением сменила наряд с зеленого на пурпурный, приодев заодно совсем запустившую себя Лану. Потом продолжала:

— Твой милый перехитрил сам себя, когда решил, что сумеет, поступив на службу Кощею, добраться до его иглы.

— Он уже понес наказание, — всхлипнула Лана, вспоминая заключение милого в Нави.

Даже страшные муки, которые пережил в свое время Велибор-Велимор, могли в сравнении с этим показаться забавой.

— И, похоже, только озлобился и на ящеров, и на Кощея, — вздохнула Хозяйка. — Я даже не уверена, что он все еще помнит тебя.

Но Лана видела побледневшие губы милого, шептавшие ее имя, и переживала, что не осталось никаких залогов их любви. Если бы она растила сейчас ребенка, она могла бы думать, что их встреча имела какой-то смысл. Но, с другой стороны, Яромир был прав.

Мысли о несчастном возлюбленном не давали покоя, особенно зимой, когда все заботы оставались позади и приходилось тоскливо сидеть у очага, сучить в одиночестве пряжу и вспоминать тот единственный год и продлившийся то ли полгода, то ли вообще целый век один день, когда она чувствовала себя живой. Иногда эти воспоминания утешали, чаще же внушали такую тоску, что хотелось лечь и забыться, проспав, как лешие и речные духи, до весны.

Другое дело, что она боялась что-нибудь пропустить. Ведь там за пределами охраняющего ее круга семи миров жили ее близкие, многим из которых грозила беда. В бою с Кощеевыми слугами пал муж сестры отважный Кейо, а Бранко с Самовилой едва удалось отбиться, заплатив за покой своих владений дань золотом.