Лесная ведунья книга третья

Да только:

— Иные они, это я тебе как ведьма сказать могу. Эмоционально разные. Тот что на опушке леса клюку положил, в том боль была, да…

Да и замолчала я.

От того замолчала, что вспомнила разговор свой с аспидом.

« Главный алхимический закон — чтобы что-то получить, следует отдать равноценное. Что отдал ты?»

«Жену. То единственное, чего было не жалко».

И опустилась рука моя, а в сердце закралась мысль страшная — прав леший. Прав. Эмоционально то аспиды для меня, ведьмы, разные, но коли тому что подростком на краю опушки стоял выпало бы сына потерять и жену самолично убить, эмоционально поменялся бы он, изменился, и тогда…

— Может, ты и прав, — прошептала я.

Кивнул лешенька, да только безрадостно — нечему было радоваться.

— Как узнал-то? — спросила по поводу воспоминания этого.

Пожал леший плечами могучими, да и ответил:

— Леся аспида не нашла, Ярина аспида не нашла, я одну клюку взял, опосля за вторую взялся, вот вторая и… показала.

Посидели молча.

— С Агнехраном говорила? — спросил леший, кивнув на блюдце перевернутое.

— С ним, — указала на бумагу с записями, — заклинание спросила, да совета.

— Дал, совет-то? — враждебно лешенька поинтересовался.

— Дал. Много чего дал, многое объяснил, о многом задуматься заставил. Аспида бы мне.

И тут как по заказу — распахнулась дверь многострадальная, да так что чуть с петель не рухнула, и рухнула бы, да только подхватил ее Аедан, поглядел на порчу моего имущества сконфуженно, и мне сказал:

— Сейчас исправлю.

И засияли два круга алхимических там, где петли были, железо ржавенькое расплавили, да тут же и заковали, и стали петлицы новехонькими, словно только бы от кузнеца забрала. Одного только аспид не учел — когда кует кузнец, он же не прямо на дереве-то железо расплавляет.

— Кхе-кхе, — закашлялась я, рукой дым разгоняя.

— Исссправил, — прошипел леший, пламя гася, да дерево обугленное наращивая.

А я на это дело посмотрела, вздохнула, охранябушку добрым словом поминая, и перевернула блюдце серебряное — да только не было там уже никого, одна пустая, холодная, меня растерянную отразившая серебряная поверхность. И грустно так стало.

— Твое платье, — сказал аспид, — и туфельки.

И сложил все аккуратно на кровать мою.

— Благодарствую, — ответила рассеянно.