Пропавшая Невеста

Если она останется в избе старой травницы, то скоро туда начнется паломничество всех свободных мужчин города. Потому что она красива, умна и умеет смотреть прямо в глаза, даже несмотря на то, что страшно.

О, да… Он чувствовал этот страх. Острый, пряный на вкус, с горькими нотками. Тот самый запах, который провоцировал хищника, вынуждая припадать на передние лапы и готовиться к броску. То самое дикое биение сердца, которое делало охоту особенно сладкой.

Это было даже интересно. Поймать ее, приручить, сделать своей, заставить забрать слова о других кхассерах.

— Я теперь твоя пленница?

— Ну что ты, — ухмыльнулся он, — я не настолько варвар, как ты думаешь. Ты моя гостья.

— Мне уже можно уходить? Я нагостилась.

У этой высшей был слишком острый язык. И ему это нравилось.

— Нет, Доминика. Ты останешься здесь. И будешь делать то, что я тебе скажу.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — снова указал на суровую нитку, обхватывающую крепкое запястье, — и ты это прекрасно знаешь.

Ника поняла, что спорить бесполезно. Безмозглый кузнец со своей женитьбой загнал ее в такую западню, из которой теперь не выбраться. Она подняла с пола свой плащ, накинула его на плечи и под пристальным взглядом кхассера, демонстративно натянула капюшон.

Возле входа ее поджидал Кайрон.

— Ваш…этот…как его, — кивнула назад через плечо.

— Брейр.

— Ах да, Брейр, — она сдержано улыбнулась, чувствуя, как его имя расползается горечью по языку, — он велел выделить мне комнату… Подальше от его собственной.

— Я все слышу, — мрачно донеслось из зала.

Кайрон учтиво кивнул:

— Идем. Я провожу.

Ника молча последовала за ним, чувствуя, как ее провожает пристальный звериный взгляд.

Одним богам было известно, каких усилий ей стоило находиться рядом с ним и не дрожать от страха. Кхассер пугал ее. Когда он злился, у нее на затылке дыбом вставали волосы и вниз по спине ухала толпа ледяных мурашек.

Но больше всего ее пугали не взгляды, а те слова, что он так цинично бросил ей прямо в лицо. Одна Высшая — один кхассер.

Суть этой фразы проста и очевидна. От нее калило щеки и сердце гремело так, будто хотело пробить ребра и выскочить наружу. Становилось стыдно, жарко и волнительно.