Зеркала

Она вообще не задумывалась о том, что получает что-то взамен. Для Хёльды это было то же самое, что насвистывать мелодию, когда тебе весело, или пританцовывать, если ты слышишь музыку.

Или бояться, если страшно.

Удивляться, когда есть чему.

У темноты не было ни глаз, ни рта, ни носа, чтобы чувствовать запахи. Она не была ни злой, ни доброй, голодной и алчной она тоже не была. Темнота не была ничем, кроме себя самой, и Хёльда чувствовала ее внутри себя как нечто постоянное. Неизменное. Способное вернуть тебя к самому себе, куда бы ты сам от себя ни отошел.

Кто-то более умный, знающий мудреные слова, сказал бы про точку баланса, или про константу, или про что-то такое вот, но Хёльда предпочитала умным словам свои мысли. В ее голове их было много, этих мыслей, и не только ее собственных, но и тех, которые принадлежали другим — и были слишком громкими. Или слишком яркими.

Поэтому Хёльда не слишком любила быть среди людей, но сегодня — о, сегодня была особая ночь!

Она выдалась звездной и холодной, ровно такой, как надо.

Звездной, холодной и громкой. И полной огней: сотни свечей и факелов, фонарей и костров — каждому хватит, чтобы согреться и осветить путь. Каждому хватит, чтобы не потеряться в темноте зимней ночи, самой долгой ночи года, самой глубокой.

Хёльда знала, насколько она глубока и что там, в этой глубине, прячется что-то, очень древнее, тоже — темное, но другое. Не злое, не доброе, но голодное, а потому — полное беспокойства.

Этот голод и это беспокойство тоже были старыми, почти как весь этот мир. Потому и зажигались огни, потому и льнули друг к другу люди — громкие и теплые люди, от которых пахло дымом, еловыми ветками и тем красным и вязким, что текло у них внутри.

Темнота, с которой Хёльда делилась собой, к крови была равнодушна. Ей куда больше нравился след историй, который тянулся за некоторыми из людей, как длинная размытая тень. Темнота умела читать эти истории и охотно делилась ими с Хёльдой.

Она брала их из теней, из отражений, из призвуков в чужих голосах, из взглядов, брошенных в сторону, из печальных морщинок и смеха в уголках глаз. «Смотри, — говорила темнота, — смотри и слушай», — и Хёльда превращалась в зеркало, в дверь, в полотно, на котором проступали истории. Мир был полон ими, как утренний лес полон птичьим гомоном, многоголосием весны. Как зимняя ночь — полна огней и музыки.

Темнота умела быть милосердной.