Погода нелётная

Макс всегда умел говорить перед людьми, мог зарядить свой клин на свершения, мог разболтать и вытряхнуть из кататонии новичка после первого вылета, мог сказать на поминках речь, после которой товарищам мертвеца хотелось жить и мстить, а не плакать. Сейчас он делал это привычно и знал, что ему привыкли верить.

Сам Макс чувствовал себя насквозь фальшивым. В желудке ворочалось что-то ледяное и колючее.

Его самого некому было ободрить и утешить. Ему никто не сказал: ты переломишь хребет суке-войне, и это стоит всего.

Командир — старая брехливая псина — хлопнул по плечу и брякнул что-то нестерпимо искусственное про высший долг, а его заместитель — молчал и отводил взгляд, только помог заполнить бумаги.

Родина, война, будущее, — а Максу не хотелось умирать. Пронзительно, до крика, не хотелось. Он мог умереть тысячу раз, он рисковал жизнью каждый день, но это всякий раз было другое. Это было честное, в этом был свой страшный рок, и смерть эта была какая-то… ненастоящая.

Было особенно обидно умереть именно сейчас, после всего того, что было, после всех невозможных чудес и неизбежных катастроф, — именно сейчас, когда окончание войны было на самых кончиках пальцев.

Макс чувствовал себя приговорённым, шагающим к плахе. Несколько невозможных, невыносимо страшных шагов, которые нужно сделать с высоко поднятой головой и не обоссавшись.

— Ну, погнали, — наконец, уронил Макс.

И первым отошёл к своему зверю.

— Это очень смело, — тихо сказала Маргарета, и только тогда Макс понял, что замолчал слишком надолго.

— Это… то есть… я бы не смогла так. Когда знаешь, что ты точно…

Он пожал плечами, переплёл их пальцы.

Там, в чёрном бушующем небе, всё было другое. Страх остался на земле, Макс будто сбросил его, как балласт. Осталось только ощущение немыслимой, странной нереальности, и противоестественная лёгкость в теле.

— Тихо не вышло, — прокаркал Макс, чувствуя, как слова царапают горло. — Встретили огнём. Был бой. Ребята подбили склад. Вспыхнул свечкой. Мы пошли вниз. Лео… не справился…

Макс рассказывал эту историю тысячу раз.

Она даже стала уже как будто — выученными наизусть словами, абстрактными, отдельными. Как будто с каждым новым пересказом из страшной мешанины кадров вынимали один из слоёв, чтобы однажды они стали совсем пустыми и лёгкими.

Сейчас ему не хотелось лёгкого.

— На точке тоже… были. Гаспаро отвлекал. Я ушёл ещё ниже.

Расщелины между столпами, говорят, почти бездонны: скалы уходят вниз, в туман и марь, насколько хватает зрения.