Секретарь дьявола

Что с ними стало? Почему в них столько тихой печали?

Не чувствуя вкуса и как-то совсем уж вяло для человека, вернувшегося с «того света», ела предложенные бульоны, слушала «последние новости» и почти не язвила. Так, иногда. Даже шутки получались какие-то неестественные.

«Это всё слабость. Пройдет», – успокаивала мама и брала меня за руку.

А я смотрела на её тёплые короткие пальцы бухгалтера и думала: почему ничего не чувствую? Где радость, где долбанное счастье? Я ведь жива. Я в этом мире, а не… и на этой мысли я всегда спотыкалась, а грудь начинала болезненно ныть.

«Неврология», – с умным видом говорил врач, осматривая меня. – «Мы вам целый курс оздоровительный пропишем, через пару месяцев как новенькая будешь».

Я почему-то не верила этим серым глазам. «Как новенькая» уже не буду, настойчиво твердил внутренний голос, и от подобных мыслей тошнота подкатывала к горлу. А ещё просто уже тошнило от запаха лекарств и больничной койки.

На третий день пришли мои друзья.

Обрадовалась ли я? Я, что стала тенью отца Гамлета? Вряд ли. Скорее, впала в ещё большее уныние. Отчего-то я не хотела видеть этих людей и их счастливые лица.

– Это твои фотографии на День Студента. Помнишь? – весело спрашивала светловолосая девушка с карамельными глазами. А мне совсем не интересно. Какой День студента? Зачем День студента? Почему я вообще пошла учиться на журфак?

– Нам так тебя не хватает, Рыжик, – вздохнул шатен по имени Дима, а меня подбросило, словно током ударило.

– Что ты сказал? – прохрипела я, набросившись на парня, чуть не выдернув капельницу.

Парень в замешательстве посмотрел на подругу, затем разжал мою руку на воротнике его рубашки и мягко усмехнулся.

– Говорю, нам всем тебя не хватает.

– Не это! – раздражённо поморщилась, удивляясь себе. – Как ты меня назвал?

– Рыжик, – удивлённо ответила вместо парня Света.

– Ры-жик, – протянула я, касаясь собственных губ. Сердце гулко забилось и отозвалось болью.

Вроде моя привычная жизнь: университет, газета, редакция, друзья, мои фотографии…

– Принеси мне альбом и мелки, – попросила вечером у матери. От больницы уже воротило. Слабость не желала меня покидать: по утрам было особенно тяжко.

– Рисовать? – удивилась Вера Ивановна. – Но ты ведь не умеешь, – словно извиняясь, произнесла мама.

Безразлично пожала плечом, откинувшись на подушки.