За Гранью любви

— Ну да, — продолжал настаивать форагосец, — волк так и сказал, что зашла в храм и не вышла, а он напрасно её у порога ждал…

Жрец не заметил оговорку, да и среди наёмников нередко попадались те, кто брал звучную кличку взамен невзрачного имени, и товарищи звали его именно так, зря не спросил, а Акер не пояснил, что волк то был самый что ни на есть настоящий.

— Я ничего не знаю ни о какой кашасере, — и воин понимающе кивнул, зачем главному жрецу какая-то баба. — Да и мага вашего у нас нет, — лицо его вытянулось, впервые он подумал, что зря вот так в лоб пошёл к Светлейшему может не зря граф так таится, но ласковый тон жреца успокоил его тревогу.

— Неужто граф подумал, что мы способны, — он заговорщицки улыбнулся Акеру, — умыкнуть, — подмигнул жрец, — человека. Да ещё мага…

— Ну он слабый был, после боя то, вот и утащили его… — путанно пояснил Акер.

— Ты графу так и передай, — продолжил гнуть свое жрец, — мага у нас нет, а вот за девицу не знаю, многие кашасеры приходят в храм, чтобы служить Ворасу… — Он намеренно не стал продолжать, недотепа должен сам понять, что все они здесь добровольно.

— Не, эта не придёт, — уверенно протянул форагосец, — она с Ворасом и так договорилась, уж о чем не знаю, но мужики говорят, она еще в храме с ним говорила, а ещё на Ране…

— Она говорила с Ворасом, — с ленцой протянул жрец, — и что? Бог отвечает многим, ты сам можешь попробовать, и, если твой вопрос будет важен ты услышишь глас Вораса.

— Да нет, Светлейший, — в голосе воина появилась убежденность, — эта с ним как со мной разговаривает, как ни коснётся камня, а Ворас и тут как тут… И в Форагосе говорила, и в Дагосе, и на Ране тоже… мне ребята говорили, что как коснётся камня, так аж глаза болят как полыхает… и Ворас ей отвечает…

У Светлейшего аж дух перехватило, кашасера, что говорит с богом на равных? Кашасера способная ослепить вспышкой камня, да какая же сила должна быть?

— Если бы появилась такая, мне бы обязательно доложили, — мягко произнёс он

— Так ведь волк сказал, что здесь её увели, — растерянно произнёс форагосец, — его лицо исказилось детской обидой.

Мысли жреца же заняла безымянная кашасера, которая стала важна для графа Форагоса.