За Калинов мост

И стоит только загадать умереть в один день с Игорем через сто лет, и не будет никаких проблем! Ведь это одно желание, одно на двоих!

Эта идея немного разогнала ее тоску, и, когда старуха вернулась в избушку, накормив Игоря обедом, Маринка встретила ее с улыбкой.

– Ненаглядный твой, представь, считает, что ты ему откажешь, если он тебя посватает. Это хорошо, это ты правильно себя поставила, – старуха была довольна собой и даже радостно улыбалась, хотя обычно старалась усмехаться. – Я думаю, пора тебе подвенечное платье примерить.

Маринка не знала, что ответить: старуха притворялась так натурально, так достоверно, что это казалось верхом цинизма и жестокости.

– Завтра к вечеру баню истоплю, помоешься, похорошеешь, – старуха залезла в сундук, откинув его тяжелую крышку. – Жаль, косы́ у тебя нет. Такие волосы густые, толстая коса бы получилась. Ничего, я и без этого тебя красавицей сделаю. Ненаглядный твой глаз не оторвет.

Она вытащила на свет бесформенную красно-белую рубашку с длинными рукавами, напоминавшими то ли о Пьеро, то ли о больнице для умалишенных.

– Это – подвенечное. А сейчас найдем на послезавтра наряд. Событие торжественное, в грязь лицом не ударим.

Бесформенная рубашка, надетая на Маринку, неожиданно обернулась роскошным платьем. По-настоящему роскошным и в то же время очень скромным. Тончайший белый лен был расшит тончайшим же узором золотых и красных нитей. Круглый вырез, подол и тяжелые края длинных рукавов украшал речной жемчуг, вплетаясь в красно-золотую вышивку.

– Ручку сюда просунь, – старуха показала ей вырез на уровне запястья.

Нет, не у Пьеро были такие рукава, а у Царевны-лягушки, когда она выпускала из них белых лебедей.

– Ой, а это знак засеянного поля? – спросила Маринка, указывая на орнамент из ромбиков с точками в центре, украшавший рукав.

– Да, а ты откуда знаешь?

– Бабушка говорила.

– Правильно говорила. Сколько значков, столько и детишек тебе желается.

– Вау! Куда мне столько? – хихикнула Маринка и попыталась посмотреть на себя сзади.

– Пригодятся. Погоди, не всё еще, – старуха снова нагнулась над сундуком. – Вот, понева и опояска. Раньше, знаешь, в цене были девки дородные, и всякая старалась себя в лучшем свете выказать: в груди прибавить и бедра попышней изобразить.

Старуха накинула ей на бедра что-то вроде шерстяной накидки, тоже белой и расшитой крупными красно-золотыми ромбами сверху донизу, отчего она немного напоминала шотландку.