Неждана

Но Липоньку и Кокошку Сорока боялась. Кокошка платка не носит, патлы у нее седые, реденькие — лысиной в потолок светит. Ногу короткую рывками подволакивает, да так качается, что того гляди -на бок завалится или на тебя прям упадет. Родинки у нее на лице, как мухи жирные, по лбу, по щекам расселись, а самая поганая муха— та под носом.

Липонька, тоже нехороша — завывает страшно и глаза свои круглые таращит, зоб у нее еще большой. Липка до крови жадная — много для колдовства своего просит кровушки нацедить, цельную чашку.

А чтобы кровь быстрее текла, раны режет глубокие. Одной девке, говорят, ножом своим грязным чуть мизинец не оттяпала. Рука потом почернела и распухла, мать невесты долго тот порез травами лечила, гною с него полведра выкачали, но руку девке все ж таки сберегли. Правда жених, на которого глупая ворожила, сбежал, -забоялся чего-то.

Жили бабки-колдовки далеко: Липонька — на болотах, а Кокошка — в дальнем лесу — даже идти туда Сороке было боязно. А гнус? А трясины? А медведи да кабаны? Вдобавок черти с кикиморами, мавки, ауки.

..

Щекочиха, пусть и старая, неопрятная, дымом горьким прокуренная, жуть, как до денег охоча, да чулки вязаные полосками наизнанку носит, все равно уж с ней проще сладить, только рубликом позвени. Ну, и бежать до Щекочихи -всего-то четыре двора, да через мосток и под горку. А на опушке леса у дома бабки из страшного — только красные мухоморы да яма помойная вонючая. Ну, и еще череп коровий с рогами на столбе приколочен, как полагается, паутина седая меж кустами с волчьей ягодой развешана.

Так то -просто, чтобы мальчишек глупых пугать. Ибо, не фиг -как говорится...

Сотворила Щекочиха обряд свой колдовской. Бересту с именем Власа спалила, пепел меж пальцами растерла, на полу земляном затоптала. Плюнула сверху, отвара ведьмачьего плеснула, три капли крови Сорокиной с ножа уронила в лужицу да снова все затоптала.

— Свари кашу крутую с изюмом сладким да иди в избу к Власу, как отец его к старшей дочери за реку уедет, — наставляет Щекочиха девку — перестарку.

Сорока головой кивнула, запомнила.

— А вдруг не уедет? — икнула она.

— Уедет, то моя забота, — отмахнулась Щекочиха.— Не перебивай.

Сорока послушно кивнула.

— Днем иди, пока Влас в поле боронит, ничего не бойся, — бабка продолжила.

Сама глиняную плошечку махоньку Сороке в руки подсовывает:

— Мед тут цветочной на крови твоей замешанный, не забудь им губы помазать, когда — потом скажу.

Сороке боязно, да снова кивает.